Свобода без корсета - Людмила Вовченко Страница 53

---

Александр стоял у окна и слушал.

Не слова — их было почти не разобрать.

Интонации.

За ширмой время от времени звучал голос Маргариты: спокойный, уверенный, иногда смешливый, иногда такой точный, что даже закрытая ткань не смягчала удара. Потом — смех Адель.

Маленький.

Сначала неуверенный.

Потом живее.

Изабель сидела в кресле напротив, держа чашку кофе так, будто это был не напиток, а элемент дипломатической позиции.

— Она выгнала меня, — сказала мать.

— Да.

— Из примерочной моей племянницы.

— Да.

— И ты молчишь.

— Да.

Изабель посмотрела на него поверх чашки.

— Ты становишься невыносимым.

— Вероятно, дурное влияние.

— Не прикрывайся мадемуазель Лакруа. Ты был таким задолго до неё.

Он улыбнулся.

— Значит, она не виновата.

— Виновата в другом.

Александр повернулся к матери.

— В чём?

Изабель поставила чашку.

— Ты смотришь на неё так, будто снова хочешь верить людям.

Он не ответил сразу.

За окном ателье улица жила своей шумной дневной жизнью. По мостовой прошёл продавец цветов с корзиной фиалок. Девочка в переднике бежала с хлебом под мышкой. У булочной спорили две женщины, и одна так выразительно размахивала зонтиком, что прохожие обходили её по широкой дуге.

Александр смотрел на всё это и думал, что мать, как всегда, ударила точно.

— Это плохо?

— Нет.

Изабель сказала это неожиданно тихо.

— Но опасно.

— Всё живое опасно.

— Не цитируй отца. Он делает это лучше.

— Я не цитировал.

— Тем хуже. Значит, ты сам до этого дошёл.

Он посмотрел на неё.

В утреннем свете Изабель выглядела старше, чем вечером. Не слабее. Просто реальнее. У глаз тонкие морщины. У губ усталость, которую не скрывала даже идеальная помада. На пальцах — перчатки, всегда перчатки, словно между ней и миром должен был оставаться слой ткани.

— Она защищала вас вчера, — сказал Александр.

Изабель отвела взгляд к столу с образцами.

— Она защищала красивую фразу.

— Нет. Вас.

— Не будь сентиментальным.

— Я и не думал.

— Именно поэтому у тебя это получается особенно неуклюже.

Он тихо рассмеялся.

Мать посмотрела на него.

И снова в её лице на секунду промелькнуло то странное выражение — будто смех сына был для неё редкой тканью, которую хочется сохранить, но нельзя показать, насколько она ценна.

— Селина не остановится, — сказала Изабель.

— Знаю.

— Жюль тоже.

— Знаю.

— А мадемуазель Лакруа достаточно умна, чтобы нажить врагов быстрее, чем союзников.

— Вы уже союзник?

Изабель холодно посмотрела на него.

— Я? Разумеется, нет.

— Разумеется.

— Я просто не люблю, когда мошенники считают женщин лёгкой добычей.

— И когда Селина смотрит на вас как на старую мебель.

Пауза.

— Александр.

— Да?

— Иногда твоя прямота напоминает мне, что я плохо тебя воспитала.

— Отец считает иначе.

— Твой отец всегда был снисходителен к семейным недостаткам.

— Он женился на вас.

Изабель замерла.

Потом медленно улыбнулась.

— Хороший удар.

— Семейная школа.

— Не льсти себе. Пока средне.

Из примерочной снова донёсся смех Адель.

Изабель повернула голову.

Слушала.

Долго.

— Она смеётся, — сказала она.

В голосе было так мало, но Александр услышал всё.

Удивление.

Облегчение.

Боль.

— Да.

— Я давно не слышала, чтобы она так смеялась.

Александр молчал.

— Возможно, — сказала Изабель, глядя на закрытую ширму, — мадемуазель Лакруа иногда бывает полезна.

— Это уже почти признание.

— Если повторишь ей, я отрекусь от тебя.

— Как скажете.

— И перестань улыбаться.

— Я стараюсь.

— Плохо.

---

Когда занавеска отодвинулась, Адель вышла первой.

В черновой основе.

Без красоты ткани.

Без отделки.

С крупными наметочными стежками, меловыми линиями, булавками у бокового шва и подолом, который ещё требовал работы.

Но она стояла иначе.

Чуть прямее.

Чуть свободнее.

И, что важнее всего, смотрела в зеркало не с просьбой о пощаде, а с любопытством.

Изабель встала.

Очень медленно.

Маргарита вышла следом с подушечкой для булавок на запястье и мелом в руке. На щеке у неё была тонкая белая полоска. Видимо, коснулась рукой и не заметила.

Александр заметил сразу.

И ему почему-то захотелось стереть этот след большим пальцем.

Мысль была такой живой, что он почти сделал шаг.

Почти.

Мать, разумеется, посмотрела на него.

И одной бровью сказала всё, что воспитанная женщина вслух не произносит.

— Ну? — спросила Маргарита, обращаясь к Изабель.

В её голосе не было вызова.

Только ожидание оценки.

Профессиональной.

Изабель подошла ближе к Адель.

Обошла вокруг.

Один круг.

Второй.

Платье, даже черновое, уже меняло девушку. Оно не прятало её робость, но переставало её подчеркивать. Линия плеча стала мягче, шея — длиннее, шаг — свободнее. Талия не была жестоко перехвачена, зато силуэт стал чище.

— Подол пока тяжёлый, — сказала Изабель.

— Исправим верхним слоем.

— Плечо стало лучше.

— Да.

— Но здесь…

Она указала на участок у лопатки.

Маргарита подошла ближе.

— Я тоже вижу. Слишком много свободы. При движении даст складку.

— Уберёте?

— Не уберу. Перенесу.

Изабель посмотрела на неё.

— Объясните.

— Если убрать, Адель снова начнёт держать плечо зажато. Если перенести свободу ниже, складка уйдёт, а дыхание останется.

Изабель молчала.

Потом кивнула.

— Разумно.

Софи за спиной Маргариты едва слышно выдохнула.

Жанна, кажется, чуть не уронила подушечку с булавками от такого прямого одобрения.

Маргарита тоже оценила момент.

— Мадам де Бомон.

— Да?

— Это был комплимент?

— Нет. Техническое признание.

— Звучит почти интимно.

Александр закашлялся.

Адель улыбнулась.

Изабель посмотрела на Маргариту.

— Не увлекайтесь.

— Постараюсь.

— Плохо постараетесь.

— Скорее всего.

И вдруг Изабель улыбнулась.

Не той тонкой опасной улыбкой, которой она обычно резала собеседников на аккуратные ломтики.

Другой.

Короткой.

Уставшей.

Почти настоящей.

— Вы портите мне характер, мадемуазель Лакруа.

Маргарита подняла бровь.

— А он был хорошим?

— Он был удобным.

— Тогда его давно пора было перекроить.

Александр рассмеялся первым.

Потом Адель.

Потом, к ужасу Камиллы, Жанна.

И наконец Изабель.

Тихо.

Совсем немного.

Но смех прозвучал.

В маленьком салоне ателье, среди шёлка, мела, булавок и утреннего света, мадам де Бомон смеялась.

Маргарита на секунду застыла.

Потому что это было неожиданно красиво.

Не мягко.

Изабель никогда не станет мягкой в привычном смысле.

Но в этом смехе вдруг проявилась женщина, которую когда-то, возможно, любили не за