Единственная для Бога войны - Наталья Викторовна Косухина Страница 51

Он явно выделяет меня среди остальных девушек – подарил кольцо и цветы. Можно сказать, что я имею благосклонность второго принца, но… как будут дальше развиваться наши отношения?

И все же я многого уже добилась: сейчас это я сижу в клетке, а не он. Значит у меня получается защищать этого мужчину? От этой мысли на душе стало легко и радостно, и я снова улыбнулась – чуть самодовольно.

– Госпожа, вы несносны, – вспыхнул его высочество, поднимаясь на ноги. – Не сомневайтесь, долго вы здесь не пробудете. Всей столице запомнится ваше заключение здесь.

И все же он такой милый. Внешне холодный и невозмутимый, серьезный принц. А внутри – пусечка.

– Благодарю, ваше высочество, – снова склонила голову я.

Рейнар шумно выдохнул сквозь зубы и, развернувшись, направился прочь. Шаги его звучали решительно, но в них чувствовалась легкая досада – то ли на меня, то ли на себя. Надеюсь, мы не поссорились? Несмотря на то, что знакомы давно, мы так мало знаем друг о друге. А вдруг он обиделся?

Мой принц…

* * *

Вообще заключение в тюрьме не прошло даром – я поняла, как много есть людей, которым я небезразлична. Следом за принцем меня навестил отец, и наш разговор можно было назвать эмоциональным. Мягко говоря. Батюшка изволил гневаться.

– Дочь, ты в своем уме? – это было первое, что я услышала от него.

Я сидела на жесткой деревянной скамье, прижимая к груди колени, и смотрела на него снизу вверх. При виде отца на душе потеплело, и на губах сама собой заиграла улыбка.

– Папочка, как я рада тебя видеть, – сказала я, и голос мой прозвучал удивительно мягко.

– А уж как я тебя! – родитель подошел ближе, и я увидела, как в его глазах плещется смесь гнева, тревоги и облегчения. – Ты же мне говорила, что у тебя нет чувств к принцу!

– Этого я не говорила, – поправила я, осторожно подбирая слова. – Я сказала тебе, что между нами нет никаких отношений.

Отец переживал – это было заметно по тому, как он осунулся, как глубокие тени залегли под глазами. Он выглядел старше, более уставшим, и от этого у меня сжалось сердце. О его чувствах я даже не подумала, когда решилась на этот шаг. Я думала лишь о себе и своей любви. А он – он просто боялся за меня.

– Играешь словами! – выдохнул родитель. – А я-то дурак все это время надеялся, что нашу семью минует сия участь. Хотя видел, как ты выделяешь его.

– Ты знал? – удивилась я, хотя в глубине души всегда подозревала, что отец догадывается о моих чувствах. Родитель был слишком проницательным, чтобы не заметить, как я смотрю на второго принца.

– И скажи мне, почему именно он? – простонал отец, запустив руку в волосы и взъерошивая их. – Из всех четверых Рейнар – самый жесткий. Самый опасный. Самый непредсказуемый.

– Он самый лучший, – тихо сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном упоминании его имени.

– Угу. Как же, – отец смотрел на меня с жалостью, будто я помешалась рассудком. – Может, хоть императором не станет – и то радость.

– Императором точно будет не он, – поспешила заверить я батюшку. – И Рейнар хороший. Он помог разобраться с недоброжелателями рода.

– О да. Второй принц – настоящий меценат, – отец иронично усмехнулся. – Всем подряд помогает каленым железом и острым мечом.

– Ну, каленого железа там не было, – обронила я, пытаясь разрядить обстановку, но отец моей шутки не оценил.

– Дочь! – рыкнул он.

– Прости, папа, – мягко продолжила я. – Я правда не могла иначе. К тому же я знаю, что ты не позволишь, чтобы со мной что-то случилось. И он не позволит. Поэтому я сделала так, как велело мне сердце.

Я верила в это безоговорочно. Оба моих мужчины не бросят меня. Именно эта мысль грела меня в холодной, сырой камере.

– Дочь хочет свести меня в могилу! – пробормотал отец, и в его голосе послышалась покорность судьбе. – Что мне с тобой делать?

– Будешь отговаривать меня от отношений с принцем? – спросила я в ответ.

– Думаешь, в отличие от тебя, я совсем не соображаю? – отец покачал головой и тяжело вздохнул. – Сначала я заметил твой интерес, но надеялся, что это из-за вашего прошлого. А потом все твои поступки… – родитель запнулся и, поморщившись, продолжил: – Сиэль… Я всерьез переживал, что в городе найдут труп дочери бывшего министра финансов. Ты тогда себя просто не видела. Даже императорская семья перетрусила.

Я удивленно взглянула на отца. Я была уверена, что выглядела невозмутимой, холодной, собранной. Неужели я настолько не владела собой?

– Пока сидишь здесь, не упускай время, – посоветовал отец. – Думай над своим поведением. Сидеть тебе недолго. Твой принц громит столицу. Скоро все закончится.

Родитель развернулся и направился к двери. Я смотрела ему вслед и улыбнулась. Раз ругается и ворчит, значит буря прошла стороной. Но я знала то, чего не знал он: на самом деле это только часть истории. Грядут события, которые потрясут империю до основания.

* * *

На следующий день мне передали пирожные от Ротега. Видимо, он по своим каналам умудрился подкупить стражу. Его поступок меня позабавил, и угощение я взяла. Вместе с изящной коробочкой, перевязанной шелковой лентой, пришла записка, выведенная аккуратным, уверенным почерком:

«Госпожа не перестает меня удивлять. Надеюсь, мой скромный дар скрасит ваши будни в тюрьме. С нетерпением жду вашего освобождения».

Я невольно усмехнулась. Ротег – хитрый лис, и его поддержка, хоть и была продиктована отнюдь не бескорыстными мотивами, вызвала у меня теплое чувство. Я взяла одно пирожное, надкусила его, и по камере разлился сладкий сливочный аромат. Было вкусно. Настоящая роскошь среди этих каменных стен.

Но это было только начало. Позже пришла Нидара. Она принесла целый сверток конфет – много, самых разных. Девушка сидела на холодном полу прямо у прутьев моей камеры, и глаза ее блестели от слез, готовых пролиться в любую секунду.

– Госпожа, как вы? – спросила она, и голос ее дрожал.

– Неплохо, – ответила я, открывая подарок и отправляя в рот первую конфету. Шоколад растаял на языке, и я одобрительно прикрыла глаза. – Спасибо, вкусно.

– Будьте же серьезны! – воскликнула девушка.

– Правда, вкусно, – заверила я, улыбнувшись ей той теплой, успокаивающей улыбкой. – Ты сама сидела в камере, знаешь же, что тут не так страшно. Особенно когда