Синь-камень: лекарство от одиночества - Татьяна Снежко Страница 5

Дед назвал меня единственной и неповторимой. Аргумент был весомый. Если декоратор самого красивого здания города считает, что у меня есть потенциал стать Ван Гогшей, то я ею обязательно стану.

Дедушка нашел мне преподавателя, и через полгода я нарисовала свои первые пять картин. Родители были на седьмом небе от счастья. Нет, я не переплюнула Ван Гога, но так была увлечена рисованием, что забыла про то, что дед Ваня был тринадцатым, что мама перецеловала половину военного училища и что – не дай бог – если я неправильно посчитаю своих будущих мужиков, то превращусь во вдову.

Мама даже организовала выставку в Доме пионеров, а папа добавил к тем картинам еще мои зарисовки из наших книг, увеличенные в несколько раз. Моя первая выставка! Гордость так и распирала. Меня так хвалили гости из Министерства культуры, что я вдруг поняла, что во мне всегда будут видеть мамину дочку и дедушкину внучку. Единственный выход – учиться и учиться, пока я не стану хоть наполовину Ван Гогшей. Кстати, неугомонная моя мамочка сделала потом выставку еще на набережной в День города и продала какому-то мужику мою любимую картину с серым дождливым лесом и уходящим вдаль силуэтом.

Эта история сыграла важную роль в моем выборе будущей профессии. Я продолжала учиться у лучших художников нашего города и сидеть дома. Единственный, с кем я общалась, был мой названый брат Женька. Он оказался классным парнем – на каждый мой день рождения дарил медведя, а наши встречи начинал с получасового урока самообороны. Братик, видимо, не оставлял надежду, что когда-нибудь я начну одна гулять вечерами и тогда буду готова постоять за себя. Мне было почти двадцать лет, и я сидела не только дома, но и у родителей на шее. Заказы на черно-белые картины не приносили постоянного дохода, а своего «быка» я так и не нарисовала, чтобы продать его за миллионы долларов с аукциона. Встречаться с парнями тоже не было никакого желания. Да и где я должна была их встречать?

– Вася, так дело не пойдет. Долго ты еще собираешься сидеть в добровольном заточении? – накрыло как-то Женьку, и он взялся меня вызволять. – Сейчас своей Красотульке позвоню, и мы этот вопрос решим.

Он позвонил своей девушке, что-то спросил про какой-то опен и приказал мне переодеваться.

– Шорты надеть белые. В них у тебя попа обалденная, – строго сказал он.

– Она у меня и без них обалденная, – проворчала я, открывая шифоньер.

– Боюсь, настолько обалденная, что если выйдешь без них, то даже я не отобью тебя от всех маньяков города, – расхохотался названый брат.

Я укусила его за руку и выставила за дверь.

В тот вечер Женька привел меня на набережную. Так вот что значит «опен», «опен-эйр» – танцы под открытым небом. О боже, какая это романтичная оказалась красота! Так я попала на самое прекрасное и зажигательное зрелище в моей жизни. Конечно, театральные постановки и концерты – это прекрасно, и они радовали мой слух и черно-белое зрение. Но в танце я могла не только увидеть и услышать, но и сама почувствовать невероятную энергию. Не сразу, но в тот день я даже потанцевала. Меня подхватил под руку кавалер, в достаточно солидном возрасте, и потащил танцевать, хотя я упиралась и говорила, что ничего не умею.

– Просто чувствуй меня и слушай, – сказал дядя Миша, и я, конечно, оттоптала ему все ноги.

Но дядя Миша не сдавался, и на третьем танце я расслабилась и закрыла глаза. Мелькающие тени отвлекали, а так я… я все чувствовала, каждое его движение и направление. Это было чудесно, восхитительно и так волнительно. Пальцы впивались в сильные мышцы рук партнера, нос щекотал мужской запах, и я бесконечно наслаждалась движением и музыкой.

Так я полюбила бачату – самый романтический и чувственный танец на свете. Но мне нужна была тренировка, а на уроки требовались деньги. И тут-то для меня и встал вопрос поиска работы. Я не смогла придумать, где может работать дальтоник, и обратилась за помощью к родителям. Они были откровенно удивлены моим желанием, отчего стало еще больше неловко, как будто я инвалид. Неужели они думали, что я до седых волос буду жить с ними и не работать? Папа впервые на моей памяти прямо-таки психанул. Вылетел из комнаты и, вернувшись с моими эскизами на страницах книг, заорал:

– Вася, ты не создана для работы, понимаешь?! – Он так тряс перед моим носом рисунками, что у меня начало рябить в глазах.

– Папа, прости, но ты какую-то ересь несешь! Мам, он же не расскажет сейчас историю о том, что если я пойду работать, то наш род вымрет от очередного проклятия?

– Нина, о чем она? – Отец с глубоким недоумением посмотрел на маму.

Та отмахнулась от него и строго глянула на меня. Не получив ответа, папа опять начал гнуть свое:

– Вася, ты ведь можешь рисовать. Зачем? Зачем тебе заниматься еще чем-то?

Я не могла обвинить отца в издевательстве над моими мечтами. Кому нужна эта моя мазня?! Я не Ван Гогша. Ну не вышел из меня гений. Се ля ви. Мама нервно постучала ногтями по столу, выхватила из папиных рук рисунки, и вдруг губы ее растянулись в улыбке. Она победно вытянула руку вверх и воскликнула:

– Твой папа – гений! – и кинулась его целовать.

Ой, мамочки! Они на пару у меня сбрендили! И что я такого им сказала, что у них ум за разум зашел? Я прижалась к стенке и тихонько поползла из комнаты, точно боясь, что сумасшедший вирус и меня зацепит.

– Лисса, стой! Ты можешь работать с книгами. Помните того парня на набережной? Он указал на эскизы и сказал: это будет ее работа.

Про работу было понятно. Про какого-то парня – не совсем. И тут мамочка развеяла мою очередную иллюзию. Я-то думала, что тогда на выставке хоть одну мою работу купили. А оказалось, что мама отдала даром мою лучшую картину какому-то прохожему на набережной, потому что у него не было денег, а вместо оплаты он предсказал: «Как только вашей дочери понадобятся деньги, она сможет продавать эти эскизы на книжных страницах» – правда, тогда мама не поняла, о чем он.

И тут папа быстро спас ситуацию.

Ах, да. Все мы творческие личности в семье, а папа у нас обычный айтишник. Мы в облаках витаем, а он эти облака