Свобода без корсета - Людмила Вовченко Страница 49

Графиня рассмеялась.

И это решило больше, чем десять рекламных объявлений.

Когда такая женщина смеялась, остальные получали разрешение не считать сказанное скандалом.

Изабель чуть наклонилась к Маргарите.

— Неплохо.

— Только неплохо?

— Не просите слишком многого. Я ещё не ужинала.

— Значит, после ужина вы будете добрее?

— Нет. Но точнее.

Маргарита улыбнулась.

— Жду с ужасом.

Селина смотрела на них.

И больше не улыбалась так уверенно.

---

Позже, ближе к полуночи, Маргарита вышла в зимний сад.

Не потому, что устала.

Хотя устала.

Не потому, что испугалась.

Хотя Селина явно ещё не сказала последнего слова, а Жюль в её жизни оставался неприятной занозой.

Она просто захотела тишины.

Зимний сад был длинным, стеклянным, полным влажного зелёного запаха. В кадках росли пальмы, лимонные деревца, папоротники, мирты. Сквозь стеклянную крышу виднелось тёмное небо. Капли дождя начали тихо стучать по стеклу — ночь снова принесла Парижу воду, мягкую и серебряную.

Здесь было прохладнее.

И тише.

Маргарита подошла к лимонному деревцу и коснулась листа. Пальцы пахнули зеленью и горькой свежестью.

— Вы сбежали, — сказал Александр за спиной.

Она не обернулась сразу.

— Ушла стратегически.

— От графини?

— От всех.

Он подошёл ближе, но не слишком.

Она уже знала: он умел держать расстояние так, что оно становилось разговором.

— Вы сегодня победили половину салона.

— А вторую?

— Вторая делает вид, что ещё думает.

— Значит, тоже победила. Люди, которые думают, уже проиграли привычке.

Он встал рядом.

За стеклом дождь усилился. Свет из салона проникал сюда мягкими золотыми пятнами, ложился на листья, на её платье, на его лицо.

— Селина вас задела? — спросил он.

Маргарита повернула голову.

— Вы хотите услышать честный ответ?

— Да.

— Да.

Он не стал спорить.

И это понравилось ей больше, чем если бы стал уверять, что причин нет.

— Не потому, что я ей завидую, — продолжила Маргарита. — Она красива. Умна. Опасна. Это я умею уважать. Но она смотрит на вас так, будто вы вещь, которую у неё неправильно забрали.

Александр молчал.

— А вы не вещь, — сказала она тише.

Он посмотрел на неё.

Очень внимательно.

— Нет.

— И ваша мать тоже не вещь, которую можно переставить в другой дом, если она мешает молодому счастью.

Теперь он понял.

Лицо стало жёстче.

Но не к ней.

— Вы догадались.

— Не обо всём.

— Достаточно.

— Я не буду спрашивать.

Он смотрел на дождь.

— Я хотел жениться на ней.

Слова прозвучали ровно.

Но под ровностью была старая трещина.

— Верил ей. Не безумно. Не слепо. Просто решил, что она подходит моей жизни.

Маргарита молчала.

— Потом услышал, как она обсуждает, куда отправить мать после свадьбы. В Нормандию. Подальше от дома. От меня. От дел. От всего, что она считала своим будущим.

Маргарита закрыла глаза на секунду.

Вот она.

Рана Изабель.

— Ваша мать знает?

— Да.

— Поэтому она проверяет всех женщин рядом с вами так, будто допрашивает шпионку?

— Да.

— Она невыносима.

— Да.

— Но теперь понятнее.

Он посмотрел на неё.

— Вы её оправдываете?

— Нет. Но я вижу женщину, которая однажды поняла, что может стать лишней в собственном доме. Это не делает её мягче. Зато делает её человечнее.

Александр долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Вы сегодня защищали её.

— От Селины?

— Да.

— Я защищала здравый смысл.

— Нет.

Он сделал шаг ближе.

— Вы защищали мать.

Маргарита почувствовала, как сердце ударило медленнее.

Тяжелее.

— Возможно.

— Почему?

Она посмотрела на его лицо. На тёмные глаза. На усталость у губ. На мужчину, который умел держаться так крепко, что многие, наверное, забывали: крепкие люди тоже могут быть ранены.

— Потому что никто не должен бояться стать ненужным в доме, который строил.

Он медленно поднял руку.

И остановился.

Не коснулся.

Спросил без слов.

Маргарита могла отступить.

Не отступила.

Тогда он очень осторожно убрал выбившуюся прядь с её виска.

Пальцы едва коснулись волос.

Лёгкое, почти невесомое движение.

Но от него по коже побежали искры.

Не громкие.

Не обжигающие.

Тихие.

Глубокие.

Будто внутри зажгли множество маленьких ламп.

Она закрыла глаза на одно мгновение.

Когда открыла, он всё ещё был рядом.

— Маргарита, — сказал он.

Так, что имя стало прикосновением сильнее руки.

— Александр.

За стеклом шумел дождь.

В салоне играла музыка.

Мир был совсем рядом и бесконечно далеко.

Он наклонился не сразу.

Дал ей время.

Выбор.

И именно это сломало последнюю тонкую защиту.

Маргарита сама сделала крошечный шаг навстречу.

Поцелуй был осторожным.

Сначала.

Тёплым, сдержанным, почти вопросом.

Но за этим вопросом стояли все их разговоры, взгляды, споры, ткань на запястье, танец, смех, его рука в её руке, её имя в его голосе.

Она ответила.

И осторожность исчезла не резко, а как тает тонкая ткань в воде.

Он не прижал её грубо.

Только положил ладонь ей на спину, чуть выше талии, туда, где платье было мягче, чем требовала эпоха. Она чувствовала тепло его руки сквозь шёлк, чувствовала запах кедра, дождя, кожи, чувствовала, как собственный вдох наконец становится свободным не из-за белья, а потому что рядом с ним не нужно было становиться меньше.

Когда он отстранился, Маргарита не сразу открыла глаза.

— Это, — сказала она тихо, — было опасно.

Его лоб почти касался её лба.

— Ткань?

Она улыбнулась.

— Нет.

Он тоже улыбнулся.

Тихо.

По-настоящему.

И провёл большим пальцем по её виску, там, где только что поправил прядь.

— Тогда нам стоит быть осторожными.

— Поздно.

— Да.

Они стояли так ещё несколько секунд.

Не нарушая ничего, что нельзя было бы объяснить приличиями, если очень постараться.

Но оба знали: объяснять уже бесполезно.

Дверь в зимний сад тихо скрипнула.

— Как трогательно, — сказала Изабель.

Маргарита резко отступила.

Александр медленно повернул голову.

— Мама.

Изабель стояла у входа, держа в руке бокал шампанского. Лицо спокойное. Глаза — слишком живые.

— Не волнуйтесь. Я пришла не вовремя исключительно из чувства долга.

Маргарита выдохнула.

— Мадам де Бомон, однажды вы появитесь вовремя, и мы все умрём от неожиданности.

— Я стараюсь поддерживать репутацию.

Александр смотрел на мать так, будто не решил, сердиться или смеяться.

— Вы что-то хотели?

— Да. Селина только что сказала графине де Ларош, что