Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро Страница 48

Птахор мягко сказал:

— Конечно, не было. Царская беременность не может быть скрыта.

Тияра сказала бы: «Может, если весь дворец согласился не видеть.»

Я почти услышала её голос.

Сухой.

Безжалостный.

— Письмо, — выдохнула я.

Раэм резко посмотрел на меня.

— Какое письмо?

Я не хотела доставать его здесь. У воды. При Птахоре. При Ипи. При служителях, которые только что пытались утопить сосуд.

Но сухой круг на ступени начал темнеть по краям.

Песок держался, но озеро давило.

Времени не было.

Я одной рукой прижала сосуд к себе, другой достала из-за пазухи мокроватый, но ещё целый папирус.

— Неферет-Айя оставила его вам.

Раэм не двинулся.

— Мне?

— Не Раэму-Небхету.

Я сглотнула.

— Хаиру.

Он побледнел.

Птахор поднял голову.

Иунара? Нет, её здесь не было, но я вдруг остро пожалела об этом. Она бы поняла вес имени.

Раэм спустился ещё на одну ступень.

Теперь вода касалась края его сандалий.

Я протянула письмо.

Он взял его осторожно, будто боялся, что оно рассыплется. Развернул. Читал молча.

Я видела, как меняется его лицо.

Сначала недоверие.

Потом боль.

Потом что-то хуже боли.

Вина.

Птахор сделал шаг.

— Владыка, письмо без печати не может считаться…

— Ещё слово, — сказал Раэм, не поднимая глаз, — и я прикажу заткнуть тебе рот прямо здесь.

Птахор замолчал.

Раэм дочитал.

Его пальцы сжали край папируса.

— «Я не убивала твоего сына», — произнёс он тихо.

Слова Неферет-Айи, наконец дошедшие до того, кому предназначались.

Поздно.

Слишком поздно.

Но дошедшие.

Раэм поднял глаза на меня.

— Она знала.

— Да.

— Она пыталась сказать.

— Да.

— Я не слушал.

Я не стала его жалеть.

Не сейчас.

— Никто не слушал.

Это было почти мягче.

И почти жестче.

Меру тихо сказала:

— Госпожа не была доброй.

Я посмотрела на неё.

Девушка дрожала, но продолжила:

— Она могла быть холодной. Жестокой. Мы боялись её. Но после той ночи… после чаши… она стала другой. Тише. Не потому что смирилась. Потому что считала.

— Что считала? — спросил Кахем.

— Кто входит. Кто выходит. Кто носит ленты. Кто меняет воду. Кто говорит с Тенерой. Она смотрела на всё.

Меру сглотнула.

— И однажды сказала мне: «Если меня обвинят в яде, запомни — яд слишком прост для этого дворца».

Я закрыла глаза.

Неферет-Айя.

Не святая.

Не невинная голубка.

Женщина с острыми словами, тяжёлой гордостью и слишком поздно проснувшейся совестью.

Но не убийца Иари.

Сосуд в моих руках снова зашуршал.

Сухой круг на ступени расширился.

Песок проступал сильнее. Детская ладонь стала глубже, а рядом с ней появилась тонкая линия. Будто кто-то маленький провёл пальцем по песку.

Знак.

Я наклонилась, забыв о воде, о Птахоре, обо всех.

— Свет.

Кахем поднёс лампу, которую кто-то из стражников успел принести к озеру.

Линия сложилась в первый знак.

Шаи.

Меру тихо ахнула.

Второй знак проявился медленно.

Мену.

— Шаи-Мену, — прошептала я.

Тело Неферет-Айи отозвалось так, будто внутри меня разорвали шов.

Я согнулась, прижав сосуд к груди. Перед глазами вспыхнуло: маленький рот ищет грудь, чёрный платок, женские руки, которые забирают ребёнка, и голос — не Птахора, другой, женский:

«Если хочешь, чтобы он жил, забудь, что родила.»

Раэм шагнул ко мне.

— Чей это ребёнок?

Я подняла голову.

Ответа не было.

Вернее, был, но память закрыла его, как дверь перед лицом.

Я знала имя ребёнка.

Не отца.

— Неферет-Айи, — сказала я.

— От кого?

Птахор тихо произнёс:

— Достаточно. Пустынный песок показывает женские бредни. Тайный ребёнок, которого никто не видел? Недоставленное письмо? Служанка, вернувшаяся из-под пола? Это уже не расследование, владыка. Это распад разума обвинённой.

Раэм не смотрел на него.

Он смотрел на имя Шаи-Мену в песке.

— Где ребёнок?

Вопрос был ко всем.

Никто не ответил.

Только Ипи вдруг засмеялся.

Сухо. Хрипло. С болью от связанных рук.

— Поздно, — сказал он.

Кахем ударил его по лицу.

— Говори.

Ипи сплюнул кровь на камень.

— Вода забирает тех, кого песок прячет. Таков порядок.

Раэм сделал шаг к нему.

— Где ребёнок?

Ипи посмотрел на меня.

Не на Раэма.

На меня.

— Спроси своё тело, младшая жена.

Я бросилась бы к нему, если бы Кахем не перехватил взглядом.

— Он провоцирует.

— Он знает.

— Да.

— Тогда пусть говорит.

Кахем наклонился к Ипи.

— Будет.

Птахор резко сказал:

— Этот человек принадлежит храму.

— Теперь он принадлежит допросу, — ответил Кахем.

Раэм повернулся к Птахору.

— И ты тоже.

Жрец медленно выпрямился.

— Ты обвиняешь меня в похищении несуществующего ребёнка?

— Я обвиняю тебя в том, что ты слишком часто оказываешься рядом с тем, что исчезает.

Сухой круг на ступени вдруг дрогнул.

Песок начал темнеть.

— Сосуд, — сказала Меру. — Госпожа, вода поднимается.

Озеро действительно поднималось.

Не волной.

Тихо.

Медленно.

Вода ползла по ступени к сухому кругу, как живая. Песок шипел, когда первые капли касались края.

Я вскочила.

— Его надо унести отсюда.

Птахор сделал шаг:

— Нет.

Раэм сказал:

— Кахем.

Начальник стражи понял сразу.

Он поднял меня за локоть, почти вынес из воды на сухие ступени. Меру помогла удержать сосуд, пока я заворачивала его в детскую ткань. Песок внутри бился о стенки, будто хотел вырваться.

Шаи-Мену.

Имя исчезло на мокром камне.

Но мы уже видели.

Все видели.

Раэм стоял у озера с письмом Неферет-Айи в руке.

— Ипи — в подземную стражу, — сказал он. — Живым. Птахора — в храмовую келью под двойную охрану. Без учеников. Без печатей. Без воды.

Птахор побледнел.

— Без воды?

— Ты же сказал, вода очищает. Посмотрим, как ты проведёшь ночь без неё.

Кахем коротко кивнул.

— Будет исполнено.

Меру тихо стояла рядом со мной. Она уже не пряталась за спиной. Но её рука всё ещё держала край моего мокрого платья, как ребёнок держится за взрослого в темноте.

Раэм подошёл ко мне.

Не к Неферет-Айе.

Ко мне.

Но в его взгляде теперь была и она тоже.

— Ты знала о ребёнке?

— Нет.

— А она?

Я посмотрела на сосуд.

— Она пыталась спасти его.

— И не сказала мне.

Я подняла глаза.

— Вы бы услышали?

Он не ответил.

Это было честно.

Вода за нашей спиной снова стала гладкой. Белые ткани у ступеней