Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях Страница 46

даёт силу. А для Дарёны брошь оставалась её личной тайной: ни Цыган, ни Рыжий не знали, что «нищая» девчонка хранит сокровище, на которое можно безбедно прожить целый год. Засунув драгоценность и скудные сбережения в потайной карман под рубахой, Дарёна почувствовала, как её обдало жаром. Теперь, когда «орлец» находился у сердца, она была готова к любой беде. Выпив молока с хлебом, девочка в последний раз обвела взглядом скромное жилище и, прихватив остатки хлеба, поднялась на ноги. Оставалось лишь поскорее скрыться, пока люди Камчатки не перекрыли ей путь.

Дарёна кружила по улицам, стараясь придумать, куда же ей теперь податься: «Дааа, дела… — размышляла она. — Как же Камчатка всё ловко обставил, будто это я донесла полицейским на товарищей. Боюсь, даже Цыган мне не поверит. — Она вздохнула. — В Москве оставаться опасно, у воровских повсюду глаза и уши. Враз поймают, — по спине поползли холодные мурашки и вовсе не от страха, ветер всё больше пробирался сквозь шаль Анны, и Дарёна решила, что прежде всего следует найти одежду потеплее: — А то Камчатке и делать ничего не придётся, к утру найдут мой окоченевший труп», — она горько усмехнулась и свернула во внутренний дворик двухэтажного дома. Удача благоволила беглянке. Дверь в сарай оказалась не запертой и, забравшись по лестнице на сеновал, она смогла зарыться в сено и там согреться. Разливающееся по телу тепло окутывало дрёмой, и девочка сама не заметила, как уснула.

Разбудили её голоса слуг:

— Матвей, иди лошадь запрягай! Барин в поместье поедет! А ты, Тимоха, дров наколи!

Осторожно выбравшись из сена, Дарёна подобралась к оконцу и увидела суетящихся во дворе мужиков: один, коренастый, занимался лошадьми, а другой, помоложе, взялся рубить дрова. Отдав приказания, управляющий поспешил в дом, а коренастый, выполняя поручение, выехал с заднего двора. У сарая остался лишь Тимоха. Парень быстро взопрел от работы, скинул потёртый зипун и повесил его на крюк вместе с выцветшим картузом, оставшись в одной рубахе.

Дарёна решила не упускать такой удачи. Стоило парню отвернуться к поленнице, как она бесшумной тенью скользнула к дверям, сцапала добычу и была такова.

«Раз косы нет, стану парнем, — азартно рассуждала она, прячась в тени лабазов[2]*. — Псы Камчатки будут высматривать девчонку, а на оборванного сорванца и глазом не поведут».

Чтобы завершить образ, не хватало малого. У дома-прачечной под навесом сушились грубые портки и сменные рубахи. Выбрав себе по размеру, Дарёна юркнула в остывшую баню. Там она сбросила юбку и облачилась в мужское: холщовые портки непривычно обхватили ноги, а поверх рубахи лёг зипун. Он был велик в плечах, но Дарёна туго перетянулась кушаком, скрывая худобу, и, нахлобучив картуз до самых бровей, глянула в кадку с водой.

С поверхности на неё смотрел ершистый, нескладный парень. Дарёна ухмыльнулась и, пристроив за пазухой отцовский «орлец», вышла на улицу в образе долговязого мальчишки, но при первом же шаге чуть не споткнулась, порты оказались непривычно тяжелы после лёгкой юбки. Дарёна выругалась про себя, поправила картуз и попробовала ещё раз: теперь она шагала шире, чуть вразвалку, по-мужски припадая на пятку. Сделав несколько шагов, она сплюнула сквозь зубы — точь-в-точь как Ивашка, когда хотел казаться старше. Теперь всё выглядело верно: «Продержусь», — подумала она и пошла на поиски пропитания.

Теперь девочка уже не боялась голода, зная, деньги в Москве лежат повсюду, надо лишь уметь их «поднять», но страх быть узнанной или архаровцами, или вчерашней братией не отпускал, так и холодил затылок под картузом.

«В дешёвые ночлежки соваться нельзя… Всё равно, что самой себе петлю вязать, — размышляла она. — Вмиг признают да Камчатке сдадут. И в приличный трактир такому оборвышу ходу нет, первый же половой за шиворот выставит. — Мысли невольно улетали к Петербургу. — Там, говорят, и камни на мостовой чуть не из золота, и толстосумов поболе нашего будет. Только вот незадача… Для дальней дороги нужен пашпорт, да не какой-нибудь, а с гербовой печатью. Без него задержат на первом же верстовом столбе Петербургского тракта. Хм… В «Волчьей долине» умельцы любую бумагу справить могут, хоть от самого губернатора, да только теперь туда путь заказан. И помощи ждать не от кого...» — Дарёна вздохнула, поглубже нахлобучила картуз, и, подражая уличным мальчишкам, сплюнула в дорожную пыль. Одиночество теперь стало её единственной защитой.

Первую неделю в новом обличье Дарёна ещё как-то перебивалась, ночуя в пустых сараях или зарываясь в глубокое сено на постоялых дворах. Питалась она «чем бог послал», а вернее тем, что удавалось незаметно выудить из чужих корзин благодаря своим воровским умениям. Но с каждым днём становилось всё холоднее, а вскоре повалил густой снег, укрывая Москву белой пуховой пеленой.

Днём ещё можно было забрести в шумный трактир где-нибудь у Рогожской заставы, чтобы согреться у печи и перехватить дешёвый пирожок, но к ночи становилось невыносимо тяжело. В кабаках долго без заказа горячительного не просидишь, а пить Дарёна боялась, она слишком хорошо помнила, во что превращались женщины в Волчьей долине после хмельного угара. Да и выдать себя опасалась: одно неверное слово, один женский жест, и её новая маскировка рассыплется прахом, а потому приходилось обходить людные заведения стороной, выбирая вместо тепла кабака ледяное одиночество подворотен.

Сегодня ей особенно не везло. В тесном проулке Зарядья, где Дарёна надеялась раздобыть горячего хлеба, она нос к носу столкнулась с Рябым — одним из подручных Камчатки. Тот стоял у лавки, лениво почесываясь, и вдруг замер, впившись взглядом в нескладного мальчишку в надвинутом на глаза картузе.

Дарёна застыла, чувствуя, как сердце кубарем катится вниз. Рябой прищурился, вглядываясь в её изумрудные глаза, и в его взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с недоумением.

— Слышь, малый... — начал он, протягивая руку, чтобы сорвать с неё шапку. — А ну-ка, постой...

Понимая, что Рябой до конца не уверен, Дарёна не стала дожидаться конца фразы, а, резко вильнув в сторону, юркнула под локоть проходящего мимо водовоза и припустила так, что только пятки засверкали. Сзади донеслось удивлённое ругательство, а затем — топот, но куда обрюзгшему пропойце до резвости молодых ног!

Весь день она путала следы. Перебегая из переулка в переулок, Дарёна петляла по проходным дворам Неглинной, стараясь не показываться на открытых местах. Страх, что по её следу уже пустили «собак» Камчатки, гнал её всё дальше от Волчьей долины, в центр города, где ворам было труднее дышать среди чистой публики.

К вечеру небо окончательно