Сгорая от любви - Рокиа Страница 42

всё, к чему прикасаешься. Ну и что? Что в этом пугающего? Ровным счетом ничего. Огонь не должен внушать тебе ужас, Ясмин. А вот твоя слепая ненависть к самой себе — должна. Потому что именно она делает тебя жалкой и ничтожной. То, что ты не можешь контролировать, в итоге тебя убьет — вбей это в свою пустую голову и начни наконец бороться, вместо того чтобы размазывать сопли по лицу. Проблема ведь не в огне. Проблема в том, как ты сама себя видишь.

Мои плечи бессильно опускаются. Его жестокие, безжалостные слова набатом гремят в моих ушах, прошибая до самых глубин души. Артур спокойно обходит меня, и эхо его размеренных шагов медленно затихает в коридоре. И в это же мгновение тугой узел в моем желудке, державший меня в заложниках столько дней, внезапно ослабевает. Тяжелый, свинцовый пресс на груди растворяется в один миг.

— Жалкая и ничтожная… — едва слышно выдыхаю я в пустоту.

Я опускаю взгляд на свои изувеченные ладони, чувствуя, как тугой клубок противоречий в горле начинает медленно распутываться. Черт возьми, а ведь он прав. Я сама наказываю себя и просто проецирую на окружающих то жестокое осуждение, которым ежедневно пытаю себя изнутри.

— А вот и я, прости, что подзадержался, — негромкий голос Элайджи бесцеремонно вырывает меня из карусели мыслей.

Я оборачиваюсь и вижу в его руках белый медицинский чемоданчик, а следом за ним в дверной проем заходят Нанук и Аласи, нагруженные пакетами с сэндвичами и газировкой. Мой взгляд тут же намертво приковывается к плотной белой повязке, которая закрывает левое предплечье Аласи. Заметив это, она тут же испуганно прячет руку за спину и картинно дует губы: — Ты что, завалила всю кухню этими чертовски вкусными бутербродами только потому, что решила, будто я теперь инвалид и не могу пользоваться рукой? Если так, то давай, сожги мне и вторую, я не против!

Эта её глупая, милая шутка заставляет меня слабо улыбнуться. Они вдвоем без лишних слов усаживаются прямо на синий тренировочный мат, вываливая сэндвичи в фольге и бутылки прямо в центр.

Элайджа аккуратно подходит ко мне ближе: — Артур сказал, что хочет продолжить тренировку сразу после ужина, так что давай сюда свои руки, посмотрим… — тихо бормочет он, открывая баночку и начиная осторожно втирать густую мазь в мои ожоги.

Я судорожно зажмуриваюсь и до хруста сжимаю челюсти. Жжет просто невыносимо, до искр из глаз. Закончив, он плотно и профессионально фиксирует бинты на моих ладонях.

— Тебе нужно съесть хотя бы пару кусочков, чтобы совсем не растерять силы. Опирайся на меня. — Он протягивает мне свое предплечье.

Ему действительно плевать на то, что я могу покалечить его, или он просто не верит, что я на такое способна? Элайджа поднимает голову и смотрит на меня таким мягким, понимающим взглядом, словно без труда читает каждую строчку в моих мыслях: — Ты меня не обожжешь, Ясмин. Я уверен.

Я аккуратно беру его за плотную ткань рукава, панически боясь даже случайно коснуться голой кожи. А ведь это действительно правда: это я, и только я проецирую на них свой собственный страх. Удивительно, как Артур умудряется с такой хирургической точностью находить мои самые уязвимые, израненные места, вытаскивая их на свет так, словно он полноправный хозяин моего разума. Но самое жуткое во всем этом — мне это больше не кажется чем-то неправильным или чужеродным. Как будто, так и должно быть.

Элайджа бережно помогает мне усесться на мат и устраивается по правую руку от меня. Нанук тут же протягивает мне увесистый сверток в блестящей фольге: — Прошу, Ваше Величество Чудо-Женщина.

Этот дурацкий комиксный титул заставляет меня искренне улыбнуться, на несколько секунд вытесняя пульсирующую боль в руках. — Спасибо, — едва слышно шепчу я, аккуратно опуская сэндвич перед собой, после чего перевожу взгляд на Аласи.

Она с заметным трудом и гримасой боли пытается скрутить пробку с бутылки воды. Господи, какую же невыносимую боль я ей причинила…

— Если ты продолжишь смотреть на меня так, словно я ветеран боевых действий, мне придется притвориться мертвой прямо здесь, — Аласи оборачивается ко мне и тепло, открыто улыбается. — Всё со мной в порядке, Ясмин, это просто мелкий шрам. Ничего смертельного, и уж точно это не повод грызть себя изнутри и бояться поднять на меня глаза.

Последние остатки спазма в моем желудке окончательно капитулируют перед её словами. — Ты… ты правда меня не боишься? — шепчу я, и в этот момент в моей голове словно вспыхивает лампочка.

— Я похожа на испуганную лань, Ясмин? — Она делает ленивый глоток воды. — Мы все сидим здесь, прямо рядом с тобой. И поверь мне, если бы мы действительно тебя боялись, нас бы уже давно здесь не было.

«Проблема ведь не в огне. Проблема в том, как ты сама себя видишь». Я потрясенно хлопаю глазами. Черт возьми, а ведь этот негодяй Артур был абсолютно прав.

Нанук демонстративно хлопает в ладоши, прерывая нашу сентиментальную паузу: — Так, в моем присутствии во время еды разговоры запрещены, иначе я арестую вас всех за создание помех правосудию!

Аласи тут же со смехом отвешивает ему увесистый подзатыльник: — Придурок, твой набитый желудок — это еще не правосудие!

Нанук недовольно разворачивается к ней, бурча под нос какое-то невнятное ругательство, и между ними мгновенно вспыхивает их фирменная, привычная семейная перепалка. Элайджа ободряюще кивает на бутерброд, который лежит передо мной, а я лишь скептически выгибаю бровь. Его бесконечная, трогательная забота кажется мне одновременно такой родной и в то же время пугающе чужой.

— Ладно, — сдаюсь я, аккуратно подхватываю сэндвич и откусываю приличный кусок.

Я спокойно жую, и — о чудо — никакого привычного чувства вины или удушающего пресса. Я осторожно кладу руку на живот: ни намека на тошноту или спазмы. Слова Артура словно сорвали какой-то невидимый внутренний предохранитель, и мне чертовски сильно не хочется этого признавать, но это факт.

— Элайджа, — тихо зову я его, проглотив кусок. — Спасибо тебе.

Он удивленно поднимает глаза: — За что?

За то, что ты меня не боишься, — вертится у меня на языке.

— За то, что обрабатываешь мои раны, держишь меня, когда у меня подкашиваются ноги, защищаешь перед ним, помогаешь подняться… За то, что следишь, чтобы я ела, и прикасаешься ко мне без этого панического ужаса случайно превратиться в горстку пепла. — Когда я озвучиваю весь этот список вслух, масштаб его заботы поражает меня еще сильнее. — Это… это действительно очень много значит