Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт Страница 4

— Илья Петрович, — услышала я голос матери. — Она снова горит. Надо остановиться. Надо врача.

— Нет врача, — отрезал отец. — Мы в лесу. До Карагайской ещё день пути. Потерпит.

— Да как ты... — мать всхлипнула. — Да что ж ты за человек!

— Молчи! Я знаю, что делаю! В станице будет врач. И дом. И золото. Всё будет. Потерпит.

Я слушала их спор. И понимала: этот человек убьёт их всех. Своей одержимостью. Своим золотом. Я должна выжить. Ради матери. Ради сестёр. Ради братьев. Ради себя. Я должна выжить.

Жар заливал меня, как волна. Я снова проваливалась в темноту. Но теперь я знала: я выживу. Я — Таисья. Я — геолог. Я — сильная. Я выживу.

Очнулась я уже ночью, на постоялом дворе. Это был большой деревянный дом, пропахший дымом и щами. Я лежала на лавке, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку и плакала. Сестры спали в углу. Митенька — тоже спал, А отец... Отца не было.

— Где батюшка? — прошептала я.

Мать вздрогнула.

— Ушёл, — сказала она, и голос у неё дрожал. — С хозяином разговаривать. Про клад. Про золото. Аглаюшка, что с нами будет? Он же не в себе. Он же...

Она замолчала, потому что в дверях появился хозяин — здоровенный мужик с бородой.

— Вы откель будете? — спросил он, вытирая руки о фартук.

— Из Нижнего Новгорода, — ответила мать. — В Карагайскую едем.

— Дело хорошее, — кивнул мужик. — Только у нас тут свои законы. Не суйтесь в горы без надобности. Места у нас глухие. Всякое может случиться.

Мать перекрестилась. А я лежала и слушала. И думала: «Вот оно. Началось. Я попала. В чужое время. И теперь мне придётся в нём выживать».

Вернулся отец только под утро. Пьяный. Счастливый. Глаза горели.

— Нашёл! — закричал он с порога. — Нашёл человека! Он знает, дорогу! Завтра едем!

Мать заплакала. Сестры проснулись и испуганно смотрели на него. А я лежала и думала: «Этот человек убьёт их всех. Надо что-то делать. Но что? Я — не Аглая. Я — Таисья. Я — геолог. Я — старая. Но я жива. И я должна их спасти».

Утром мать подошла к хозяину.

— Скажи, мил человек, — спросила она тихо. — Где тут можно дочку полечить? Она горит. Три недели. Мы думали — выживет. А она всё горит. Может, знахарь есть? Или врач?

Хозяин посмотрел на неё. Потом на меня. Долго смотрел. Потом сказал:

— Есть тут один. Ведьмак. Живёт на отшибе. Глаза у него разные. Один — карий. Другой — зелёный. Люди его боятся. А я скажу: он лечит лучше любого врача. Только…

— Что? — спросила мать.

— Только он не всем помогает. Только тем, кого сам выберет. Но вашу дочку, я думаю, возьмёт. Больно уж плоха.

Мать перекрестилась. Отец нахмурился.

— Ведьмак? — переспросил он. — Бесовщина. Не пущу.

— Илья Петрович, — мать встала. Голос у неё был твёрдый. — Дочка умирает. Мы завезём её по дороге. Ведьмак вылечит — потом заберём.

Отец открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня. Потом на мать. Потом опять на меня. Что-то в его глазах дрогнуло. Может, страх. Может, совесть. Может, просто усталость.

— Ладно, — буркнул он. — Вези. Но если он её обидит — я его из-под земли достану.

Мать не ответила. Она уже собирала меня. Укутывала в тулуп. Брала тёплые вещи. Шептала молитву. А я лежала и смотрела в потолок. И думала: «Ведьмак. Глаза разного цвета. Карий и зелёный. Как у кота. Как у моего кота. Того, что остался в другой жизни. В другой квартире. На подоконнике».

Мы вышли во двор. Запрягли лошадь. Отец с остальными поехал вперёд — в Карагайскую. А мы свернули на лесную тропу. К ведьмаку.

Я закрыла глаза. И стала ждать. Скоро. Скоро мы приедем. К тому, у кого глаза разного цвета. К тому, кто, может быть, спасёт меня. Или погубит. Или изменит всё.

Глава 2. Ведьмак с разными глазами.

Дорога к ведьмаку была не дорогой, а тропой. Узкой, едва заметной, петляющей между соснами. Она то ныряла в овраг, то взбиралась на пригорок, то терялась в папоротниках, то снова выныривала — светлой ниточкой на тёмной земле. Лес стоял стеной. Молчаливый. Густой. Древний. Он не пропускал свет. Не пропускал звук. Он просто стоял. И смотрел.

Я лежала в телеге, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку. Она молчала. Давно молчала. С тех пор как мы свернули с просёлочной дороги на эту тропу, она не сказала ни слова. Только крестилась. И держала. Крепко. Как будто боялась, что если отпустит — я исчезну.

Я тоже молчала. Сил не было. Горло горело. Не как от жара — как от огня. Я не знала, что это. Не понимала. Просто чувствовала: что-то внутри меня горит. Что-то, что не потушить ни водой, ни молитвой, ни травяным отваром. Мать поила меня малиной. Парила ноги. Шептала заговоры. Но легче не становилось. Хуже. С каждым днём — хуже.

Лес смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Древний. Он не был враждебным. Но и не был добрым. Он был — никаким. Как камень. Как вода. Как время. Он просто был. И ждал. Чего? Может, ответа. Может, признания. Может, того, что я наконец пойму: я — не здесь. Я — чужая. Но я нужна. Кому-то. Зачем-то.

Тропа вывела нас на поляну. Маленькую, заросшую мхом и папоротниками. В центре стоял дом. Не дом — избушка. Вросшая в землю. С низкой дверью. С окнами, затянутыми бычьим пузырём. С крышей, поросшей мхом. Из трубы шёл дым. Тонкой струйкой. Прямо в небо. Как будто дом дышал.

Мать остановила лошадь. Спрыгнула. Помогла мне спуститься. Я едва держалась на ногах. Она повела меня к двери. Дверь открылась сама. Или мне показалось. Но мы не стучали.

Внутри было темно. И тепло. И пахло травами. Сухими, горькими, дурманящими. На стенах висели пучки. Полынь, зверобой, крапива, ещё какие-то — я не знала названий. В углу стояла печь. Маленькая, сложенная из камня. На печи — чугунок. В чугунке — что-то булькало. Пахло мясом и кореньями.

За столом сидел человек. Мужчина. Лет тридцати. Черноволосый — чёрный, как смоль, как цыган. Смуглый. Глаза — один карий, тёплый, почти золотой. Другой — зелёный, холодный, как малахит. А в чёрных волосах — белая прядка. Одна. Резкая. Как молния. Как седина. Как отметина. Он не обернулся. Просто