Я приручила безумного Генерала - Аматариэль Джулианна Кортес Страница 4

— Почему? — прохрипел он.

Я подняла на него взгляд.

— Потому что ты мой, — ответила я просто. — А я забочусь о своих вещах. Грязный меч ржавеет, а мне не нужен ржавый меч. Мне нужен клинок, который разрубит небеса.

Я видела, что он не понял метафору, но он понял интонацию. В моем голосе не было угрозы.

— Повернись спиной, — скомандовала я.

На этот раз он повиновался. Медленно, с опаской, Уджин повернулся ко мне спиной. То, что я увидела там, заставило меня прикусить губу, чтобы не вскрикнуть.

На его спине не было живого места, сплошное месиво из рубцов. Старые раны накладывались на новые, кожа напоминала кору старого, изуродованного дерева.

Я набрала побольше мыльной пены. Мои руки коснулись его широкой спины, он дернулся и издал тихий стон, выгнувшись дугой.

— Тихо, — я положила руку ему на затылок, пригибая голову вниз, властным жестом удерживая его на месте. — Терпи, сейчас будет щипать, но потом станет легче.

Я мыла его долго. Смывала годы унижений, годы рабства, годы боли. Вода в ушате стала черной, я меняла её трижды, каждый раз сама таская тяжелые ведра, не зовя слуг. Я хотела, чтобы он запомнил это, запомнил, что единственная рука в этом мире, которая принесла ему облегчение, а не боль — это моя рука.

Когда я закончила, он сидел, обхватив колени руками, мокрый, но чистый. Его черные волосы, теперь отмытые, спадали на плечи блестящими прядями, закрывая лицо.

Я взяла полотенце и накинула ему на голову, начав энергично растирать волосы.

— Теперь ты похож на человека, — сказала я, отступая на шаг и критически осматривая свою работу. — Почти.

Я достала баночку с лечебной мазью, запах ментола и целебных трав наполнил комнату.

— Это от ран, — я протянула ему банку. — Намажь там, где болит сильнее всего. Я не буду этого делать, до некоторых мест ты должен достать сам.

Соль Уджин неуверенно взял баночку, его движения были скованными, он вертел керамический сосуд в руках, не зная, как его открыть.

Я вздохнула, забрала банку, открыла крышку и вернула ему.

— Пальцем, на рану. Понял?

Он кивнул, первый осмысленный кивок. Уджин зачерпнул зеленую мазь и неуклюже мазнул по плечу.

Я встала. Мои ноги затекли, платье было безнадежно испорчено, но я чувствовала странное удовлетворение. Первый шаг сделан, монстр не убил меня, он позволил себя помыть.

— Одежда там, на скамье, — я указала на стопку чистых, простых одежд из серого хлопка. — Оденься, Пак отведет тебя в твою комнату, там есть еда. Ешь и спи. Завтра начнется твоя новая жизнь.

Я направилась к двери. Уже взявшись за ручку, я услышала тихий шорох позади и обернулась.

Соль Уджин стоял на коленях. Он не одевался, смотрел мне в спину тем странным, пронизывающим взглядом, от которого у меня мурашки бежали по коже.

— Хо…зяй…ка… — слово далось ему с трудом, словно он забыл человеческую речь.

Я кивнула, принимая этот титул.

— Спокойной ночи, Уджин.

Я вышла и закрыла за собой дверь, сползла по стене в коридоре, чувствуя, как дрожат колени. Адреналин отступал, оставляя после себя опустошение.

«Я сделала это», — подумала я, глядя на свои руки, перепачканные в чужой крови и грязи.

Я начала точить клинок, который должен защитить меня, но, боги, как же страшно держать его за лезвие.

За дверью было тихо. Зверь в своей новой, чистой клетке, вероятно, впервые за много лет спал без цепей. Но я знала, что настоящие цепи — те, что я начала ковать сегодня, будут куда прочнее железа. Цепи благодарности и зависимости.

Я улыбнулась в темноту коридора, улыбка получилась кривой и хищной.

Всё шло по плану.

Глава 3

Утро началось с тишины. С той особенной, звенящей тишины, которая бывает перед грозой или большим несчастьем.

Я проснулась в своих покоях, утопая в шелковых одеялах, расшитых пионами. Солнечный свет, пробивающийся сквозь бумажные перегородки сёдзи, рисовал на полу причудливые узоры. На мгновение мне показалось, что вчерашний день был лишь дурным сном. Кошмаром, навеянным воспоминаниями о прошлой жизни. Что нет никакого раба в западном флигеле, нет запаха крови и гниения, нет будущего, в котором моя голова летит с плеч.

Но затем в комнату вошла госпожа Чхве. Её лицо, обычно бесстрастное, как маска театра Но, было бледным, а губы сжаты в тонкую линию.

— Госпожа, — она поклонилась, но не так низко, как обычно, в её позе читалось неодобрение. — Завтрак подан. И… лекарь Рю прибыл, как вы и приказывали, он ждет в чайной комнате. Но он боится идти туда.

Я села, откидывая одеяло. Служанки тут же бросились помогать мне, расчесывая волосы гребнями из черепахового панциря.

— Боится? — переспросила я, глядя на своё отражение в бронзовом зеркале. Красивая, холодная кукла. — Чего боится старый Рю? Пациента, который едва дышит?

— Слуги говорят… — госпожа Чхве понизила голос, оглядываясь на двери. — Говорят, что ночью из флигеля доносились нечеловеческие звуки, словно зверь грызёт цепи. Никто не осмелился войти туда утром, чтобы отнести еду. Поднос оставили у двери.

Я замерла, гребень в руке служанки больно дернул прядь, но я не обратила внимания.

— Вы хотите сказать, — мой голос стал ледяным, — что моя собственность голодает, потому что вы боитесь?

Госпожа Чхве опустила глаза.

— Мы не боимся, госпожа. Мы осторожны. Это чудовище…

— Это человек, — отрезала я. — Подай мне утреннее платье, темно-зеленое. И вели принести горячую кашу с женьшенем и курицей, большую миску. Я сама отнесу её.

Служанки ахнули, переглядываясь. Госпожа Чхве открыла рот, чтобы возразить, но встретилась с моим взглядом и промолчала. В этом доме знали: если Ён Бора что-то решила, спорить с ней — всё равно что пытаться остановить горную реку голыми руками.

* * *

Западный флигель встретил меня холодом и сыростью. Это место предназначалось для хранения садового инвентаря и старой мебели, но вчера я приказала вычистить одну из комнат.

У двери действительно стоял поднос. Каша на нём давно остыла и подернулась неприятной плёнкой, я брезгливо перешагнула через него. Пак, идущий за мной с новым подносом, от которого шёл ароматный пар, трясся как осиновый лист.

— Открывай, — скомандовала я.

Дверь со скрипом отворилась.

В комнате было темно. Окна я приказала занавесить, чтобы солнечный свет не резал привыкшие к подземелью глаза. В углу, на грубой циновке, лежал комок тряпья.

При нашем появлении комок шевельнулся.

Уджин не спал, сомневаюсь, что он вообще спал этой