Невеста императора тьмы - Александра Royal Страница 4

и кубками, фейри вдоль стен и за столами, кто-то с серебряной кожей, кто-то с тёмными крыльями, всё мелькало и плыло и голос в голове говорил смотри, запоминай но ни за что нельзя было зацепиться. Её усадили, и перед ней был стол, и запах жареного мяса и вина добрался сквозь вату, и есть она всё равно не могла — сидела прямо, неподвижно, как кукла в белом платье с чужими волосами и короной на голове.

Рядом с ней была тьма.

Густое живое присутствие которое давило не на тело а на что-то глубже — она скосила взгляд и увидела тень в форме человека, клубящуюся вокруг него, скрывающую черты так плотно что ничего нельзя было разобрать, только силуэт, высокий и неподвижный, и он сидел рядом с ней так словно этот зал и этот шум не имели к нему никакого отношения.

— За Императора! За союз! За императрицу!

Кубки поднялись.

Мириэль смотрела прямо перед собой — на свечи, на еду которую не ела, на собственные руки в перчатках с золотыми браслетами — и мир снова начал гаснуть.

Потом её несли.

Потолок двигался над ней — тёмный камень, редкие факелы, длинные коридоры — и держали легко, совсем легко, как будто она ничего весила, и голова лежала на чьей-то широкой твёрдой груди, и под тканью медленно и ровно билось сердце, спокойное как у того кто никогда никуда не торопится, и тепло шло сквозь ткань — живое, настоящее, и она вдруг поняла что это единственное тёплое за весь этот день, с того самого момента когда коснулась холодных пальцев Лианны.

Эта мысль прорезала вату, она попыталась поднять руку — и темнота накрыла снова.

Следующее пробуждение принесло боль.

Резкую, настоящую, от которой не спрячешься и обратно в темноту не уйдёшь — плечи, бок, запястья где браслеты натёрли кожу до сырости. Мириэль вдохнула — воздух был тяжёлым, пряным, незнакомым — и с трудом открыла глаза.

Потолок высокий и тёмный, балдахин над головой из тяжёлой красной ткани, стены тёмный камень и бордовый бархат, факелы в кованых держателях. Всё красное, всё тёмное, всё чужое — и она лежала на огромной кровати, слишком большой, и рядом никого.

Выдохнула — и это маленькое облегчение умерло когда она опустила взгляд.

Белое платье. Тонкое, прозрачное, почти невесомое — то которое надевают для брачной ночи. На простынях тёмные пятна.

Она смотрела на них долго — слишком долго — и разум складывал это всё вместе медленно и неотвратимо, платье и пятна и боль в теле и огромную кровать в красных покоях, складывал как складывают приговор, и холод прошёл по ней снизу вверх, от пяток до затылка, и руки начали дрожать — от чего-то для чего не было названия ни на одном из языков которым её учили.

Пока мать поила её эликсиром и стражники держали за руки — всё уже было решено, совершено, закреплено так что не вырвешь и не перепишешь, и за дверью раздались голоса:

— Ритуал завершён.

— Её нужно подготовить к утреннему представлению двору.

Мириэль смотрела на дверь. Потом на браслеты. Потом огляделась — и увидела балкон, высокие двери приоткрытые в ночь, и за ними шумел ветер и шептали деревья, и воздух там был тёмным и живым, и там не было ни красных стен, ни чужой постели, ни голосов.

Глава 3

Туман был тяжёлым — не утренний, не тот что рассеивается от первого глотка воздуха, а липкий, как будто кто-то набил голову мокрой ватой и оставил так, и Мириэль открыла глаза в потолок из тёмного камня с резными балками и красным балдахином — красным как запёкшаяся кровь — и смотрела на него не двигаясь, просто дышала, просто собирала себя по кускам.

Запах незнакомый. Воздух тяжёлый, пряный. Простыни под руками слишком мягкие, слишком холодные.

Она резко села.

Боль пришла сразу — не та которую она знала, от удара мечом или от падения, от тренировок до крови на ладонях, та была честной, она знала её имя и знала что с ней делать. Эта была другой — тупой, глубокой, той от которой не знаешь куда деться потому что она внутри, не снаружи, не там где можно зажать рукой или перебинтовать.

Белое платье соскользнуло с плеча. Холодный воздух коснулся кожи — и вместе с ним пришло всё остальное, сразу, как удар: карета, лицо матери с той улыбкой, горький вкус на губах, зал с красными стенами и тень рядом которая дышала.

Мириэль зажмурилась. Переждала.

Дыхание было рваным, слишком громким в этой мёртвой тишине, и паника поднималась снизу — горячая, слепящая, хотелось вскочить и закричать и разнести эту красную комнату по камню, — и она сжала кулаки так, что ногти врезались в ладони остро и нужно, эта боль держала.

Медленно выдохнула. Открыла глаза.

И только тогда позволила себе посмотреть на простыни.

Тёмные пятна.

Она смотрела на них долго — дольше чем нужно было, дольше чем могла себе позволить — и что-то внутри неё в эту секунду сломалось очень тихо и очень окончательно, без треска, без звона, просто было и перестало быть.

— Лианна, — прошептала она.

Попробовала ещё раз.

— Лианна.

Звук был глухим, чужим, словно пробивался сквозь толщу воды, и она попыталась сказать хоть что-нибудь громче, хоть слово — и голос не слушался, только слабый шёпот который таял раньше чем достигал стен.

Холод прошёл по позвоночнику.

Разум искал объяснения — эликсир, усталость, пересохшее горло — но где-то глубже, там где живёт то знание которое фейри получают вместе с магией и кровью, она уже знала.

Цена.

Две клятвы — одна живому, одна мёртвому — и оба нарушены не по её воле, но древние законы фейри не спрашивают о намерениях. Они просто берут.

Она закрыла лицо руками.

Ты слышишь меня? — подумала она, потому что вслух уже не получалось. — Ты знаешь что я не хотела этого. Ты знаешь.

Ответа не было. Никогда больше не будет.

Она убрала руки с лица и встала с кровати — боль вспыхнула снова, она просто отметила её и пошла дальше, к балкону, к распахнутым дверям за которыми шумел ночной лес и пах живым воздухом которого здесь катастрофически не хватало, и этот запах — хвоя, влажная земля, ветер — был первым знакомым за весь этот бесконечный день.

Она вышла на балкон и облокотилась на перила.

Деревья были близко — огромные, старые, с