Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро Страница 39

Я вошла в круг.

Жар коснулся лица сразу со всех сторон. Снег под ногами таял и превращался в грязь. Я подумала, что если упаду, платье испачкается. Почему-то именно эта мысль показалась смешной.

Велемудр поднял чашу.

Большую, серебряную, с волчьими головами по краю. Внутри темнел напиток. Мёд? Вино? Отвар? Всё вместе.

Запах горького корня стал сильнее.

— Пей за род, что тебя отпустил, — сказал волхв. — Пей за дом, что тебя принял. Пей за мёртвых, что уступили место. Пей за живых, что ждут твоей крови.

Я смотрела на чашу.

Не на его лицо. Не на огни.

На чашу.

Ставра сказала: пить не должна.

Огнеслава написала: пятая не должна пить.

Я подняла голову.

— Нет.

Слово вышло спокойно.

И поэтому прозвучало страшнее крика.

Пламя треснуло.

Кто-то из женщин ахнул. Черноречские зашевелились. Святозар улыбнулся шире.

— Что сказала пятая? — спросил Велемудр.

— Я сказала: нет.

Малуша где-то за кругом тихо всхлипнула.

Яромира побледнела от ярости.

— Милена, — резко сказал Ратибор.

Но я уже не могла остановиться.

— Я не буду пить из чаши, которая пахнет горьким корнем.

Тишина ударила сильнее ветра.

Ждан, стоявший рядом с Велемудром, резко поднял голову.

Вот ты где.

Не у чаши. Но рядом.

— Княгиня после горячки снова бредит, — сказал он слишком быстро.

Слишком.

Я посмотрела на него.

— Вчера этим корнем травили княжну Ясну. До этого — Добраву Светлую после родов. Сегодня он в обрядовой чаше.

Люди за кругом загудели.

Святозар громко рассмеялся.

— Черноречская дочь обвиняет Волчий дом в отраве при всех огнях? Княже, вы хорошо храните своих жён.

Ратибор не ответил ему.

Он смотрел на меня.

Не как на безумную. Не как на виновную.

Как на человека, который только что поджёг сухую крышу.

Велемудр ударил посохом о землю.

— Пятая отказывается пить. Огонь слышит. Земля слышит. Род слышит.

— Земля может ещё и понюхать, если хочет, — сказала я. — Запах всё равно не исчезнет.

У Любомира за спиной кто-то подавился кашлем.

Яромира сказала тихо, но так, что мороз прошёл по коже:

— Если она не выпьет, Черноречье сочтёт брак неполным.

Святозар сразу подхватил:

— Мы не можем отдать кровь рода женщине, которая отвергает чашу дома.

— Кровь рода вы уже отдали, — сказал Ратибор. — Не притворяйся, что спрашивали её мнение.

Святозар повернулся к нему.

— Тогда пусть ваш дом примет её как положено.

Велемудр протянул чашу Ратибору.

— Князь может подтвердить чистоту чаши.

Я шагнула вперёд.

— Нет.

Ратибор взял чашу.

— Милена.

— Если она отравлена…

— Молчать.

Он сказал это тихо.

Но в этом «молчать» было не желание заткнуть меня. Был приказ не дать страху выйти наружу.

Я всё равно сказала:

— Яд мог быть рассчитан на меня.

— Значит, мне повезёт.

— Это не смешно.

— Я не шутил.

Он поднял чашу и сделал глоток.

Не большой.

Но достаточный.

Я увидела, как напряглась его рука. Как на миг дрогнула жилка у виска. Как Яромира перестала дышать.

Велемудр смотрел слишком внимательно.

Ждан — слишком голодно.

Святозар — слишком спокойно.

Ратибор опустил чашу.

— Чаша чиста, — сказал он.

Ложь.

Не полная. Но ложь.

И все приняли её, потому что князь выпил.

Он повернулся ко мне.

— Обряд продолжится без чаши для княгини.

— Так нельзя, — сказал Велемудр.

— Можно, — ответил Ратибор. — Я выпил за двоих.

— Огонь не примет чужую замену.

— Огонь пусть спорит со мной сам.

Дружина за кругом шумно выдохнула. Добрыня едва заметно опустил руку на меч. Любомир смотрел на людей Святозара.

Мир висел на волоске.

Тогда Велемудр улыбнулся.

Впервые.

— Тогда кровь.

Он достал нож.

Тонкий, обрядовый, с костяной рукоятью. Лезвие блеснуло в огне. Я увидела на нём слабую влажную полосу. Не кровь. Не вода. Что-то нанесённое заранее.

Мазь.

Или настой.

Вот он, второй путь.

Велемудр протянул руку.

— Ладонь.

Я не двинулась.

— Повязку снять, — сказал Ждан.

Слишком быстро.

Опять слишком быстро.

Я повернула голову к нему.

— Вам очень хочется увидеть мою открытую кожу.

Он покраснел.

— Таков обряд.

— Обряд требует крови, — сказала я. — Не голой ладони до того, как нож коснётся.

Велемудр поднял нож.

— Пятая спорит с кровью.

— Пятая спорит с грязным лезвием.

Теперь шум стал громче.

Святозар сказал с насмешкой:

— Сестрица, может, ты просто боишься боли?

— Боюсь глупости, Святозар Бориславич. Боль хотя бы честна.

Его улыбка дрогнула.

Ратибор подошёл ко мне.

— Ладонь.

Я посмотрела на него.

Он видел нож.

Я поняла по глазам.

Видел — и думал.

Я медленно протянула левую руку. Повязка закрывала кожу, но красная нить оставляла свободным самый центр ладони. Там, где мазь уже впиталась и высохла. Если лезвие действительно отравлено, защита может сработать.

Или нет.

Велемудр сделал шаг.

Ратибор перехватил его запястье.

— Я.

Волхв застыл.

— Княже, кровь открывает старший у огней.

— Сегодня кровь моей жены открою я.

Яромира резко подняла голову.

В этом было больше, чем прихоть. Он забирал обряд из рук Велемудра. Публично. При родах. При Черноречье.

Волхв медленно протянул ему нож.

Ратибор взял.

На мгновение наши пальцы оказались рядом. Он повернул лезвие в огне. Слишком близко к пламени. Металл зашипел.

Хорошо.

Он понял.

Он прижёг то, что было на лезвии.

Запахло горько и резко.

Ждан побледнел.

Я видела.

Ратибор тоже.

Но ничего не сказал.

Он сделал небольшой надрез на моей ладони. Боль вспыхнула горячо, но терпимо. Кровь выступила сразу — тёмная, живая, настоящая. Я сжала зубы.

Ратибор наклонился чуть ближе.

— Дыши.

Одно слово.

Странно.

После всего, что было, именно оно удержало меня на ногах.

Велемудр поднёс мою руку к пятому огню.

Кровь должна была капнуть в маленькую каменную чашу у пламени. Я смотрела не на огонь. На людей.

На того, кто первым назовёт знак.

Кровь упала.

Пламя вдруг стало синим.

Не всё. Только край. Тонкий язык, яркий, холодный, неправильный.

Люди ахнули.

Кто-то упал на колени.

Малуша вскрикнула.

Я не смотрела на пламя.

Я смотрела на Велемудра.

Он даже не удивился.

Он поднял руки и сказал:

— Земля говорит! Пятая несёт чужую кровь!

Вот.

Первый.

Я запомнила его лицо в этот миг. Не лицо пророка. Не лицо испуганного старика.

Лицо человека, который