Боевая академия: курс-на-падения - Надежда Николаевна Мамаева Страница 36

Удар пришелся в пустоту. В следующее мгновение мужское тело, довлевшее надо мной, взмыло, и рука снова оказалась в захвате. На этот раз уже боевом и болевом разом.

— Какого проклятого? — зашипела я сквозь зубы.

— Я же сказал, что нам надо поговорить… — хрипло выдохнул Беглый.

— О чем еще? — спросила, тяжело дыша и прижимаясь щекой к траве.

Кернир замолчал. Только дыхание его — ровное, спокойное, горячее — опаляло мою шею. Я чувствовала запах его кожи — вереска и снега. И как же он меня в этот миг бесил!

— Я хотел предупредить о тренировке и да… ты права. Попросить прощения!

— Ты псих? Не в курсе, что извиняются слегка по-другому? Или это твой фирменный стиль — девушку сначала обездвижить?

— Нет! — рыкнул, теряя свое хваленое самообладание, Беглый, потом шумно втянул воздух, словно пытался совладать не со мной, а со своими внутренними демонами. А потом тихо выдохнул: — Да, я идиот. Прости еще и за то, что взял за локоть. И ты мне очень доходчиво донесла это…

«Подметкой по лицу, угу», — мысленно ответила я и вдруг поняла: а Кернир же не отвечал мне на атаку. Хотя мог. Вторая-то рука у него была свободна. Ни в смерть не поверю, что тот, кто смог выжить, будучи мишенью у целой гильдии, просто «не смог блокировать мой удар». Не захотел!

Я моргнула. Не ожидала такого. Совершенно. Как и того, что в следующий миг меня отпустят. Исчезла и хватка, державшая запястье. И тяжесть мужского тела.

Я резко крутанулась, переворачиваясь на спину. И тут же прыжком, оттолкнувшись лопатками от травы, оказалась в вертикальном полуприседе и тотчас выпрямилась. На это ушло меньше удара сердца.

Смысла таиться уже не было. Да и Кернир даже бровью не повел. Вместо этого шагнул ко мне. И подставил лицо так, чтобы удобнее было со словами:

— Ударь, я заслужил.

Кулаки так и зачесались. А этот гад умеет делать девушкам соблазнительные предложения. Но я сдержалась, лишь процедила сквозь зубы:

— Если рассчитываешь отделаться пощечиной — это не ко мне. Да и ты, что-то мне подсказывает, если подставил правую щеку, потом не левой повернешься, а уйдешь вниз и ответишь хуком в челюсть.

— Да, так и будет. Только не с тобой, — хрипло ответил Кернир, глядя прямо глаза в глаза, так что в расширившихся черных зрачках я могла увидеть свое отражение.

И оно так манило приблизиться, чтобы рассмотреть все в деталях. А еще — коснуться. Скулы, подбородка, на котором остался отпечаток моего сапога, жилки на виске, которая отчего-то так заполошно сейчас билась. А мы просто стояли, забывая дышать.

— Почему? — я спросила, кажется даже не задумавшись о вопросе. Просто испытала физическую потребность что-то сказать. Иначе могла сделать. Хотя бы шаг навстречу. Беглому. Пропасти. Ошибке, которая может мне дорого стоить.

— Ты мне нужна… — рвано выдохнул Беглый и на миг прикрыл глаза, словно мой вид мешал ему трезво мыслить. И вот так, с опущенными веками, добавил: — на турнире. Потому что тебе я могу доверять.

И после этих слов распахнул глаза и посмотрел на меня. В них больше не было той тьмы, которая звала, манила, затягивала, кажется, саму мою душу в свои глубины мрака. На меня вновь смотрел кристальный, ясный, как морозный день, холод.

И под этим инистым взглядом до меня дошел смысл сказанного.

Захотелось засмеяться в голос. Громко. Истерично… Доверять? Воровке?

— Во всей академии, что, не нашлось лучшего напарника? — вырвалось у меня.

— Мне не нужен лучший. Мне нужен тот, кто не захочет меня прикончить, — сухо отозвался чернявый.

— Может, мне просто за тебя не заплатили, — цинично ответила этому истукану.

Сейчас своей вновь обретенной невозмутимостью он бесил меня еще больше, чем тогда, когда пытался поговорить, а я рьяно этому сопротивлялась. Захотелось возмутиться: эй, верните того Беглого, который психовал! А этого — заберите и больше не приносите.

— А ты бы согласилась? — спросил, как выстрелил в упор, Кернир.

— Я не по части ножей в спину, — вздернув подбородок, отчеканила я.

— Значит, ты принимаешь мои извинения? По поводу турнира? — по-деловому уточнил этот дотошный, точно дознаватель, маг.

— Принимаю, — подтвердила, стараясь, чтобы тон звучал официально, и добавила: — Но не прощаю.

И с этим ушла, ощущая спиной долгий, пристальный мужской взгляд. Я чувствовала его почти физически. Он касался моей кожи через ткань формы, обжигал, не отпускал.

Не выдержала. Уже в конце аллеи обернулась. Кернир все также стоял на месте и смотрел. Прямо мне в душу.

Тряхнула головой, прогоняя наваждение, и отправилась туда, куда, собственно, и хотела до всех этих переговорно-боевых действий. Не академия, а дурдом. Ей-боги! Здесь все идет по плану, но через то место, которое жрецы именуют не иначе как «стыд и срам»!

Но, стоит признать, этот срам был в цветочек. Конкретно сейчас — магнолии. Ее запах плыл над тропинкой густой, приторной волной. Где-то за стенами драли глотки петухи, перекликаясь с дальними колоколами. Вечернее солнце золотило крыши, и тени от корпусов ложились усталыми великанами на брусчатку. Я шла быстро, но старалась не сорваться на бег, чтобы не привлечь ненароком лишнее внимание. На пути попадались и парочки адептов, и целые группы. Одиночек почти не было. Оно и понятно. Весна. Время, когда организм всеми своими фибрами сопротивляется уединению. Ну и учебе заодно.

Я же была белой, вернее, с учетом формы, зеленой вороной и сторонилась всех. Так и добралась до нужного места. А там уже привычно под отводом глаз прошла по невидимому канату и, нырнув в вытяжную трубу, очутилась на складе.

Тот встретил меня запахом старого дерева и копченостей, от которых живот враз вспомнил, что ему пусто и одиноко. Даже забурчал возмущенно, гад. Я не удержалась и таки слямзила самую неприметную кровянку, полукольцо которой так манило… Любила я эту колбасу, ну что тут поделаешь. К тому же ректор обещал мне дополнительное довольствие. Вот я и того… дополняю свой рацион, чем могу! Тем более что обед прошел мимо меня. Причем радостно и вприпрыжку.

Так что с колбасой в руках я двинулась по потолочной балке к схрону, где меня ждал платок. Я развернула его масляными пальцами.

Булавка не подвела. На ткани проступила карта — тонкие линии, будто выведенные