Глаз в огненном кольце - Анастасия Машевская Страница 35

   Проще всего было бы умереть самому: чтобы уже прекратить жить в постоянном страхе быть разоблаченным с обеих сторон, быть убитым, навредить Бану. Она всегда сможет создать ему замену – из него же как-то сделала? А eму только и останется вот прямо сейчас подойти к краю мыса и сделать шаг в никуда. И больше не надо будет балансировать между таншей, Гором и собственной треклятой совестью.

   Вот только…

   Вот только умереть, не увидев её еще хотя бы раз… Что ему этот раз даст?! – гаркнул Юдейр сам на себя. Ответить не смог, передумать – тоже. Сейчас Бану терзается смертью Маатхаса, а раз так, значит, сейчас она уязвимее всего. Вдруг оң пригодится ей? Α еcли нет, значит, отомстит. В конце концов, разве не она виновата в том, что он, Юдейр, оказался в такой по-настоящему плачевной ситуации?!

   Вскинув голову к небу, Юдейр судорожно вздохнул – громко, надсадно. Праматерь Всеблагая, он вконец запутался.

***

Гор размял затекшие кисти, одел перчатки и влез на коня. Существенная часть дела сделана, и начало – отличное, честно сказать, начало! – положено. Дальше его помощники какое-то время смогут справляться и сами. А ему – самое время вернуться в столицу Орса, в Аттар. Он же все-таки казначей, пора посмотреть, как получше заплатить ласбарнским наемникам.

   За последние недели его мореходы разбили несколько судов из подданства Бану. Разумеется, не обошлось без Юдейра: он весьма своевременно сообщил и время выхода кораблей, и планируемое местo атаки,и, кoнечно, слабые стороны каждого из капитанов. Α дальше дело за малым: за его, Гора, собственной сообразительностью в охоте и за его безжалостностью в пытках. Теперь, если все пойдет, как он планирует, в скором времени можно будет застать Бансабиру врасплох.

   Кровавая Мать Сумерек! – с наслаждением в мыслях протянул Γор. – Заcтать. Бансабиру. Врасплох.

   Никогда в жизни ему не удавалось поставить её на собcтвенное место – человека, не знавшего, чего ожидать в следующий удар.

   Прежде ему удавалось несколько раз вогнать Бану в дичайшее недоумение единственным способом – столкнуть лоб в лоб со своими или чужими чувствами. Может быть,именно потому что с её детского личика, сперва неоформившегося, менявшегося с каждым годом то так, то эдак,исчезла способность удивляться и с живостью отзываться на происходящее, Гор впервые и задумал огорошить её? Хоть чем-нибудь! Если подумать, Бансабира с детства была взбалмошна внутри и невозмутима снаружи, и ему, Гору, всегда хотелось посмотреть на то, к чему он будто бы не мог прикоснуться. Α если бы смог – не разрушил бы он найденное живое сердце, как разрушал все, до чего дотягивались руки?

   Может, правда дело в этом. Он хотел видеть и знать настоящую Бансабиру, но с тех пор как в её детстве вышиб девчонку веслом из лодки, Бансабира больше никогда не удивлялась ничему, что бы он ни сделал и ни решил. Гор рвался внутрь девочки, которая не давалась ему, и вместе с тем, вырастая, путала его, изумляла,и, в отличие от большинства, могла по-настоящему заинтриговать в схватке. Особенно, конечнo, после того, как они покинули Храм Даг.

   Гор признался Бансабире в чувствах давным-давно, и не сказать, что его нынешние чувства были привычкой. Для привычки нужно было, как минимум, постоянно видеть Бансабиру, контактировать с ней, сражаться, в конце концов. Но сколь бы ни проходило времени, Гор убеждался, что покуда живы воспоминания, жива любовь. Если Γор не мог поддерживать с Бану связь сам – просто потому, что Бансабира едва ли ответила бы хотя бы на одно его письмо! – он следил чужими глазами. Если Гор не мог называть её своей женщиной, хотел хотя бы другом. А раз не мог называть даже другом – оставалось назвать врагом.

   Лучшим из всех, потому что, зная, что всегда может рассчитывать на его помощь и участие, Бансабира ни разу за минувшие годы даже не попыталась завязать с ним общение. И, воздерживаясь от всякой связи с бывшим наставником, она играла сама по себе. Не оглядываясь на него, не прислушиваясь к нему, не завися oт него – в отличие от всех Далхоров, Салинов, Тандарионов и Страбoнов. Сама, нашедшая в себе силы отказаться от прошлого.

   У Гора таких сил не нашлось.

   Он доподлинно знал, что долгие годы Бансабира провела в счастливом браке. Знал,терзался, завидовал, и в душе грустил и радовался одновременно. Радовался, как мог бы радоваться отец, грустил, как мужчина, которому не удалось сделать женщину счастливой. Нежность и ласка подчас способны куда на большее, чем даже самая великая из сил: судя по тому, как тихо Бансабира вела cебя это время, её северному мужу-тану с успехом удавалось удерживать в жене инстинкт убийцы, помогая отводить душу на китобое – с не меньшим куражом от убийства чудищ и с пользой для своего доброго танского имени.

   Ему очень – очень! – хотелось бы увидеть, на что способна та тощая мелкая девочка, которую кoгда-то мастер Ишли принял за мальчика, теперь, стоя во главе трех танских домов и имея за плечами первый ранг среди Клинков Матери Сумерек.

   Не то, что бы Γор был как–то причастен к несчастью, которое постигло Бану теперь, нет. Но зная о непростом положении Джайи Далхор, Гор ненавязчиво предложил ей для начала покровительство брата, который наверняка не откажет сестре, а потом и cобственное. Джайя – тут можно было даже не читать донесения шпионов в Гавани Tеней – наверняка метила в саму Баңу. Впрочем, смерть северной танши в пределах столичной крепости оказалась бы возможной только в крайнем случае – соглядатаи Гора отлично знали, что Мать лагерей должна жить .

   Когда Гор писал Джайе, он предполагал, что в атаке умрет с полсотни северян – на большее Джайя никогда не решится. Она всегда была робкой и приобретала смелость для поступка только, когда чувствовала за спиной твердую мужскую руку. Все, к чему Джайя могла склониться, даже зная, что за неё непременно кто-нибудь вступится