Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли Страница 34

— Сколько еще ты продержишься, прежде чем заскулишь как патетичный придурок, коим ты и являешься? — рычит тот, что повыше, с бритой головой.

Я смотрю на него с усмешкой. — Продолжай-продолжай, пока что мне только смеш…

Носок его ботинка врезается мне в нос.

Я тут же хватаюсь за лицо, волна ярости застилает глаза. — О нет, блядь, только не нос!

Приятель здоровяка — коренастый блондин пониже — отвешивает мне пинок, от которого я прикусываю язык до боли.

— Мы хотим видеть, как ты умоляешь, Лайвли. Ты должен просить нас оставить тебя в покое, должен молить. Каково это — лишиться власти? Всё кончено для тебя и твоих чокнутых братьев. У вас больше ничего нет.

После первой фразы я перестаю его слушать. До меня долетает лишь серия несвязных слов, которые мне лень складывать в предложения.

— Давай, Лайвли, умоляй!

— Хочу видеть, как ты страдаешь, подонок. Точно так же, как страдала Квинли, когда ты убил её, будто её жизнь — ничто!

О. Ну вот всё и прояснилось. Девушка, которую кто-то — наверняка мой дед, чтобы подставить меня, — подложил в мою постель несколько месяцев назад, была их подругой. Это их способ отомстить.

— Не я её убил. Я её даже не знал, — пытаюсь выдавить я, хотя сил не хватает даже на глубокий вдох.

Я спал со многими здесь. Но я не из тех, кто коллекционирует людей ради славы. Я помню каждые губы, которые целовал, и каждую… дырку, в которую… входил.

Наступает секунда тишины.

— Пиздёж.

Не знаю, как долго они продолжают меня бить. Факт в том, что боль притупляется; наступает момент, когда я теряю чувствительность и просто лежу с закрытыми глазами, ожидая, что они устанут раньше меня.

Когда я перестаю что-либо чувствовать, приоткрываю один глаз. Я остался один в ночной тишине. Ноги не держат, поэтому я начинаю ползти к дверям общежития.

Получить по морде в роли боксерской груши — последнее, что мне было нужно этой ночью, особенно после того, как я узнал секрет Аполлона и меня вывернуло после ужина.

Я добираюсь по коридору до своей комнаты на карачках, сжимая ключи в левой ладони. Болит всё тело.

В комнате никого. Я один.

Им не удалось заставить меня плакать, называя убийцей и осыпая ударами, но осознание того, что сейчас у меня в компании только я сам, вызывает желание разрыдаться как младенец.

Будь Афродита еще здесь, я бы пошел к ней. Или, скорее, она бы сама меня нашла, точно. Она всегда умела быть рядом. И я говорю это не в обиду братьям — я знаю, что они не могут вечно ходить за мной хвостиком и работать няньками. Просто она делала это без просьб, без требований. Она была константой, единственной уверенностью. Жестом таким же естественным, как дыхание. Это было взаимно — связь, которую мы не могли игнорировать.

Я доползаю до ванной и включаю свет. Каким-то чудом поднимаюсь на ноги, вцепившись в края раковины. Отражение в зеркале пугает: лицо в хлам.

С усталым вздохом я собираю всё необходимое и начинаю прижигать раны антисептиком. От жжения я морщусь, но терплю, не останавливаясь и не колеблясь.

Я на полпути к завершению процедуры, когда в маленькую ванную врывается еще кто-то.

— Почему ты оставил дверь в комнату открытой? — спрашивает Лав.

Как только я оборачиваюсь, её глаза округляются, и она бросается ко мне.

Её холодные ладони осторожно обхватывают моё лицо.

— Что с тобой случилось?

— Два атлета. Напали со спины, я был слишком пьян, чтобы заметить, и они мне пару раз вломили.

— Мне нужны имена.

— Да откуда мне, черт возьми, знать, как зовут этих дебилов.

Я высвобождаюсь из её рук и возвращаюсь к попыткам привести в порядок тот хаос, что творится у меня на лице. Я красавчик, это да, но стекающая кровь не красит даже меня.

Некоторое время она молча наблюдает за тем, как я отмываюсь.

— Тебе нужно выпить обезболивающее.

— Знаю, но Хайдес покупает их только в таблетках, а я не умею их глотать, — бурчу я.

Лав несколько раз запускает пальцы в волосы. — Опиши мне нападавших, попробуем вычислить их имена.

Опять? Боже, какая скука.

— Мне плевать, — отрезаю я, а затем подмигиваю ей. — Знаешь, пара поцелуев могли бы исцелить мои раны.

Лав закатывает глаза, но её щеки слегка розовеют. Флиртовать с ней — самое веселое занятие на свете, потому что она умудряется сохранять суровый и отстраненный вид, пока лицо заливается пунцовой краской от смущения.

Я протягиваю руку и касаюсь её щек кончиками пальцев; она отстраняется, но на мгновение позже, чем следовало бы. — В глубине души ты та еще скромница, а?

Она отводит взгляд. — Долечись уже и замолчи. Я хочу знать, кто тебя так отделал.

— А что, хочешь пойти и отомстить за мою честь?

— Я здесь, чтобы защищать тебя, помнишь? ЦРУ платит мне за то, чтобы с тобой ничего не случилось. Если бы те типы избили тебя до смерти…

Ватяной тампон уже никуда не годится, я швыряю его в раковину и смываю остатки запекшейся крови. Привожу полку в порядок, как могу, и поворачиваюсь к ней лицом.

— Оставим это, Лав, ладно? Они выпустили пар и больше не будут меня беспокоить. — Я массирую виски, внезапно почувствовав резкую боль. — Это моя вина. Меня довели до комнаты, а я сам выскользнул наружу. Я беру на себя всю ответственность.

— Мне плевать, чья это вина, — обрывает она. — Факт остается фактом: тебе нужно научиться защищаться. Думаю, студенты этого колледжа только начали доставлять вам проблемы.

Я кривлюсь. — Нет, спасибо, я не в настроении для уроков самообороны. Мы уже проходили это когда-то с Хейвен и Хайдесом, давай придумаем что-нибудь более оригинальное для моего сюжета.

Она вздыхает. — Гермес, это серьезные вещи. Ты должен…

— Почему бы тебе не научить меня стрелять? Пуля куда эффективнее кулака.

— Ты не можешь расхаживать по Йелю с пушкой и палить в каждого, кто тебя бесит.

Я наклоняю голову набок, изучая её с удивленной усмешкой. — А, нет?

Я цепляю пальцем шлевку её брюк и притягиваю к себе. Наши тела сталкиваются, и когда она пытается отшатнуться, я удерживаю её как можно ближе.

— Но у тебя-то она есть. Я всегда могу брать тебя с собой, Лав. Если бы ты была приклеена ко мне каждый день, я бы всегда был в безопасности.

Её огромные сияющие глаза пристально смотрят на меня снизу вверх. —