Докторша. Благотворительница - Наталья Шнейдер Страница 34

Она продолжала теребить передник.

— Вы боитесь, что вас сделают виноватой, — добавила я мягче. — Если Приказ выделяет достаточно — в чем я весьма сомневаюсь — скажут, что вы не умеете разумно расходовать средства. Приказ дает меньше нужного — вы плохо просили.

— Анна Викторовна, да если бы это помогло, я бы отсюда до самого Приказа на коленях ползла! — чуть не плача, воскликнула она. — Да только я одну смету составляю, а мне возвращают другую, потому как у Приказа казна не бездонная и не один приют на нем, а больница, богадельня, сумасшедший дом, аптека, инвалиды, вдовы, подкидыши по чужим домам, да еще рабочий дом, прости Господи. Всем надо: больным лекарство, старикам хлеб, служащим жалованье, печам дрова. Я прошу на детей — мне отвечают: «сократить, где возможно». Где возможно-то? В животах у них, что ли?

Легко списывать все беды на воровство, глупость или злонамеренность. Но в жизни, как всегда, все куда сложнее — и одновременно проще. Просто приходится как-то кроить семь шапок из одной шкуры… с соответствующим результатом.

— Я не собираюсь ни в чем обвинять вас, Анфиса Петровна. И жаловаться на недостаток средств для приюта так, чтобы поняли, откуда у меня сведения, тоже не собираюсь, — все так же мягко сказала я. — Я, да и присутствующие дамы, уже увидели, что вы действительно радеете за детей и делаете все возможное.

Она снова покачала головой.

— Простите, Анна Викторовна. Пока начальственного распоряжения показать вам именно денежные книги не будет — не смею.

— Начальственного распоряжения не будет, — медленно сказала я.

Не стоит на нее давить. Андрей обещал мне выписку по расходным статьям на приют. Наверняка картинка будет парадной, но кое-какие выводы из нее я смогу сделать.

Впрочем, и без нее, по тому, что я видела, по записям Белозеровой в книге расходов благотворительниц, было очевидно — снабжали приют примерно по такой же схеме, по которой в привычном мне мире вычисляли прожиточный минимум или потребительскую корзину: пять кило «мясопродуктов» в месяц — и ни в чем себе не отказывай.

Наконец дамы разъехались со своими списками: кто к Сиволапову, кто к Прохорову, кто к Шубину, кто к Мамонтову. Приют, еще утром казавшийся бездонной дырой, к вечеру получил хотя бы подобие плана: где заткнуть немедленно, где просить, где считать, а где пока молиться, чтобы не рухнуло.

Оставалась вторая карта — приказная.

Андрей обещал мне выписки по расходным статьям. И если окажется, что приют, по бумагам, обеспечен всем необходимым, я, пожалуй, впервые в жизни пожалею, что правовое государство нельзя ударить его же тринадцатым томом по носу.

Глава 20

Дамы разъехались по купцам, пока время еще было приличным для визитов. Я прошлась по приюту, убедилась, что все прекрасно справляются без меня. Можно возвращаться домой и углубляться в свод законов.

Однако делать это ужасно не хотелось. Мне не хватало воздуха. Специфические ароматы болезни в приюте, хорошо протопленные комнаты с закрытыми форточками дома. Да и зарядка, которую я честно продолжала делать, все же не давала той нормы движения, к которой я привыкла — точнее, привык мой разум. Этак скоро начнет крыть бессонницей и радовать прочими прелестями гиподинамии.

— Федор, я бы хотела немного прогуляться по берегу Волги, — сказала я. — Поедешь следом.

— С вашего позволения, барыня, я бы прямо здесь к Волге не шел. Тут склады, амбары, псы бродячие, мало ли…

Промзона, в переводе на привычный мне язык. Действительно, не лучшее место для прогулки.

— Тогда где лучше?

— В паре кварталов отсюда, где набережная для чистой публики. Давайте я вас отвезу, с вашего позволения.

Амбары и склады в самом деле мало чем отличались от промзоны. Глухие заборы, стаи беспризорных собак, которых подкармливают сторожа, считающие свой кусок забора территорией, которую нужно охранять. Разве что вместо серой пыли от выхлопов по обочинам — конские яблоки прямо на дороге. Скоро все начнет таять уже по-настоящему, и все это потечет в реку.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Хватит. Я еду к берегу немножко проветриться, а не размышлять о том, что Светлоярску не помешала бы ливневая канализация и очистные сооружения. Ему много чего не помешало бы из того, что я привыкла воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Однако, чтобы рывком протащить общество на двести лет вперед, нужны, кроме желания, технологии, очень много денег и — самое главное — изменения в умах. А тут вон самому царю пришлось на пароходах по Волге кататься, чтобы народ перестал креститься при одном виде «чертовых машин».

Так что будем двигаться потихоньку, не смущая умы чрезмерными новшествами и не рискуя прослыть опасной сумасшедшей.

Наконец амбары и заборы закончились, набережная стала просторной, открыв реку.

Волга раскинулась широко, целым полем льда. У самого берега снег уже осел, напитался водой; кое-где его прорезали темные проталины, из которых тянуло сыростью. Синеватые трещины во льду разбегались, как жилки на старом фарфоре. Надо же, а ведь совсем недавно на этом льду сходились стенка на стенку и не боялись провалиться. С другой стороны, был обоз Вранова — а ведь ледовую переправу и укрепляли жердями, и проливали водой, чтобы лучше намораживался лед.

За спиной оставался город: крыши, колокольни, редкие деревья, еще голые и жесткие, как метлы. По ту сторону реки тянулась низкая, почти плоская даль. Тонкая серая полоска, над которой лежало такое большое небо, что город рядом с ним выглядел временным и незначительным. После тесных комнат приюта, щелока, хлорки, мокрых простыней и детского плача эта пустота действовала почти как лекарство.

Река выглядела слишком большой, слишком равнодушной к человеку, но именно этим она и была хороша. Рядом с ней становилось легче дышать, а собственные заботы, какими бы огромными они ни казались, возвращались к обычному человеческому размеру.

Я поежилась от порыва ветра, поплотней запахнула ворот салопа. И все же в этом ветре уже чувствовалась весна.

— Милостивая государыня, будьте любезны! — раздался за спиной девичий голос.

Я обернулась.

Пока я разглядывала другой берег, на этом неподалеку от меня появился фотоаппарат — здоровенная коробка с объективом, водруженная на штатив, за которым