Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад... - Тамара Шатохина Страница 33

Глава 12

Жить было страшно. Всегда, с самого младенчества. Когда он оставался один в пустом доме, запертый в деревянной клетке детской кровати, которую отец смастерил специально для того, чтобы младенец никуда не влез… было страшно. Несколько раз в день заглядывала какая-то женщина, кормила его и перестилала испачканные тряпки, вытирая ими малыша… Он терпел ее резкие движения, шлепки и ругань и боялся опять – что она сейчас уйдет и он снова останется один в страшном доме.

Дом скрипел, трещал, шелестел - дышал, казался живым и недобрым. Оставшись один, Адер замирал, сжавшись в уголке и слушал, слушал… будто намеренно подстраиваясь под это дыхание и сам забывая порой дышать. Но вечером страх уходил, прячась до завтра в темных углах - возвращался домой отец и приносил еду, а иногда и вещи. Поев и покормив ребенка, садился рядом и перешивал их на себя или сына – делал из большого маленькое. И рассказывал об этом все до мелочи, говорил с ним… Дженсон Бигли говорил почти все то время, что оставался с сыном в доме и не спал. Потом Адер понял – почему.

Палача сторонились, ему даже еду не продавали, чтобы не говорить о цене, качестве и количестве продуктов – он просто приходил и молча брал, стараясь довольствоваться самым малым. Потому что возьми чуть больше необходимого и тогда к страху перед ним добавилась бы еще и ненависть. А кому это нужно?

Не говорил палач и на службе – у него не было права голоса, только право выполнять приказы. Управляли пытками и задавали преступникам вопросы дознаватели и юристы. Там он был просто безмолвным орудием в чужих руках. Только в одном случае он чувствовал преимущество своего положения и даже что-то похожее на власть над толпой – исполняя приговор.

Стоя на специальном возвышении, он уже находился выше всех собравшихся – знати и бедноты, мужчин и женщин. Смотрел на них сверху и свысока… а дальше вообще наступало время триумфа – когда, грамотно и чисто выполнив свою работу, он обводил взглядом толпу. Совсем короткий момент, буквально миг – он ясно видел на лицах людей и в глазах их адскую смесь из чувств, испытанных только что. Это были и страх, даже ужас… и восхищение его мастерством, и омерзение… Он понимал, что последнее относилось не к нему, а к смерти. Она никогда не бывает красивой, даже если казненный не вопит и не вырывается, а ведет себя достойно перед ее лицом.

Была в переживаниях толпы и радость – люд ликовал будто бы радуясь свершившейся справедливости, а на самом деле тому, что это не они сейчас украшают собой помост, лежа там без головы или мерно покачиваясь в петле.

Дом палача стоял сильно на отшибе от других, ближайшей соседке было далековато ходить к нему и маленький Адер часто и подолгу сидел мокрый и мерз. Болел потом. Тогда его лечил отец, но однажды, после того, как малыш едва не умер, он привел в дом новую жену – дочь местного живодера и велел смотреть за мальчишкой. Так у Адера появилась мачеха – серая тихая женщина. Рыжая на самом деле, но серая… С ней им повезло – это была просто удобная всем тень. Потом она родила отцу дочь, а через пару лет – еще одну. Сильно болела после этого, почернела, осунулась, но жила. Все так же жила, готовя еду и присматривая за детьми.

Семья палача не голодала, ремесло кормило… Когда сын чуть подрос, отец хотел отдать его в обучение к священнику, который набрал небольшую группу детей бедняков, чтобы обучать чтению, счету и письму. Дженсон Бигли ходил туда смотреть… грязные, завшивевшие и голодные дети действительно - хором учили молитвы и учились грамоте.

- Кто вам позволил учить детей, святой отец? – хмуря брови спрашивал мужчина, решив выяснить всю подноготную: - Школы для бедных запрещены - «обучая будущих воров, мы учим их воровать грамотно».

- Это не школа, а просто вечера… мои свободные скучные вечера, - ласково шелестел ему в ответ старик, - я провожу их с пользой для себя, а заодно и для детей. Вдруг кто-то из них, - кивнул отец Адам на малышню, - решит не становиться вором.

- Или палачом, - кивнул отец Адера.

- Приводи сына, - отвернулся к детям священник, - ну, у кого из вас получилось нарисовать палочку ровно? Кому сегодня достанется сладкий сухарик?

На следующий день палач за руку привел сына в обучение, но местное сообщество возмутилось. Детям живодеров, сборщиков мочи, палачей и золотарей - не положено. Не судьба.

Но смириться с такой несправедливостью оказалось сложно, да и мальчишка рос спокойным и разумным, а еще смазливым. Священник посоветовал его отцу своего единомышленника в графстве Кент и, приодев сына, тот отвез его из Гринвича в Барнс – из одного пригорода Лондона в другой. Там Адера никто не знал, он считался родственником отца Адама, и никто не мешал ему постигать азы грамоты. А еще он учился пользоваться своей внешней привлекательностью…

Дамы, неспеша перемещающиеся по центральной площади города в портшезах, стали замечать хорошенького малыша, стоявшего всегда на одном и том же месте и элегантно и трогательно делающего поклон в их сторону. Которые просто отворачивались, которые - милостиво и с улыбкой кивали, а кто-то велел носильщикам остановиться, подзывая и одаривая мальчика чем-то вкусненьким, а то и мелкой монетой. Тот широко улыбался и опять красиво кланялся - молча, не сводя восхищенного взгляда с милостивой дамы. Скоро те уже и сами разыскивали его взглядами среди мрачных лиц прохожих и унылых каменных стен, незаметно стекающих в площадную отмостку. Адер не лицедействовал и не кривил душой - ему и правда нравились нарядные портшезы, разрисованные цветами или отделанные вырезанными из дерева вызолоченными узорами. Нравились и дамы - в красивых нарядах и вкусно пахнущие сладкими духами. Учеба в школе, помощь священнику по дому и такие вот выступления стали занятием для мальчишки на целых два года. А потом отец забрал его, чтобы обучать ремеслу – ровно в десять лет.

- Но я не хотел бы, отец… - попытался Адер отстоять свое будущее. В Барнсе ему нравилось больше, чем на окраине Гринвича. Здесь он жил у соснового леса, где не так сильно воняло и можно было