Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро Страница 29

«…если огонь станет синим…»

И ещё обрывки выше. Тогда, в кладовой, я смотрела не так долго. Слишком мало. Но судебная память — странная вещь. Лицо убитого, положение руки, след на коже — всё иногда всплывало позже, когда уже не ждёшь.

Я закрыла глаза.

Огнеслава писала неровно. Не как отец Климент. Не как Остромир. Буквы вытянутые, будто рука торопилась или дрожала. Строки начинались чуть в стороне одна от другой.

Первая уцелевшая строка начиналась с «И».

Вторая… кажется, с «Щ».

Нет.

Не «щ».

«Ш»?

Я открыла глаза, снова посмотрела на ткань.

Там, у края, едва виднелась короткая вертикальная черта и тень от верхней линии.

— Малуша, у вас дети как учатся грамоте?

Она моргнула.

— Что?

— Буквы. Как запоминают?

— По складам. По первым словам молитв. Иногда по именам.

— Огнеслава была грамотная?

— Да. Она книги читала. За это её тоже не любили.

— Почему «тоже»?

Малуша покраснела.

— Потому что у нас, если женщину не любят, причина всегда найдётся.

Верно.

Я взяла кусочек угля из печи и на гладкой стороне полена начала отмечать первые буквы строк, которые успела запомнить.

И.

Щ.

И.

Т.

У.

Я остановилась.

Сердце ударило сильнее.

— Ищи ту, — прошептала я.

Малуша нахмурилась.

— Что?

Я быстро восстановила дальше. Там, где букв не хватало, помогал ритм. Не молитва. Не жалоба. Не бред.

Послание.

Скрытое в первых буквах строк, чтобы человек, который сожжёт или прочитает поверхностно, увидел только обрывки.

Ищи ту, что…

Я провела углём дальше.

С.

Б.

Е.

Ж.

А.

Л.

А.

Рука похолодела.

— Госпожа?

Я записала последнюю часть почти наощупь.

Н.

Е.

О.

Д.

Н.

А.

Полено легло на стол.

На нём чёрным углём стояла фраза:

ИЩИ ТУ, ЧТО СБЕЖАЛА НЕ ОДНА.

Малуша прочитала не сразу. Губы её шевелились, складывая буквы.

Потом она села прямо на пол.

— Лада.

Имя прозвучало так тихо, будто могло проснуться и ответить.

Я смотрела на угольные буквы.

Ратибор сказал: «Не ищи Ладу».

Огнеслава сказала: «Ищи».

Из этих двоих я больше доверяла мёртвой женщине, которая спрятала правду ценой собственной жизни.

— «Не одна», — сказала я. — Значит, с ней кто-то был.

— Любовник, — прошептала Малуша. — Так говорили.

— Если бы всё было так просто, Огнеслава не стала бы прятать это в шифр.

— Может, она бредила.

— Бред не складывает первые буквы в фразу.

Малуша обхватила колени руками.

— Госпожа, ну зачем? Ну вот зачем вам Лада? Она же ушла. Мёртвая, живая — ушла. Может, ей лучше там, где она есть.

— А если вместо неё умер кто-то другой?

Девушка подняла глаза.

— Что?

Я медленно повторила:

— «Сбежала не одна» может значить не только, что она ушла с кем-то. Может значить, что кто-то не ушёл.

Малуша побледнела.

— Не надо.

— Надо.

— Нет. Иногда правда такая, что её лучше не трогать.

— Именно поэтому её и прячут.

Я взяла бересту Огнеславы, снова перечитала: «Пятая, не верь тишине…» Потом посмотрела на фразу на полене.

Четвёртая жена оставила мне две вещи.

Предупреждение.

И направление.

Не к Ратибору. Не к Ждану. Не к Яромире.

К Ладе.

Третьей жене, которую все называли беглянкой.

Живой или мёртвой — но явно не исчезнувшей случайно.

Снаружи скрипнул снег.

Мы обе замолчали.

Сначала я подумала, что это караульный. Но шаги были не у двери. Сбоку. Под окном.

Малуша медленно повернула голову.

Скрип повторился.

Потом ещё раз.

Кто-то стоял у стены дальнего терема.

Я потушила лучину пальцами о мокрую тряпку. Комната сразу ушла в полумрак. Остался только красноватый отсвет печи.

— Не двигайся, — прошептала я.

Малуша и так не двигалась.

У окна прошла тень.

Быстро.

Слишком близко.

Я осторожно подошла к стене, стараясь не наступать на скрипучую половицу. Ткань на окне дрогнула. Кто-то снаружи приподнимал край.

В руке у меня не было ножа.

Конечно.

Княжьей жене нож не положен. Княжью жену можно запереть в доме, полном мёртвых следов, но дать ей что-то острое — слишком опасно.

Я схватила железный кочергой у печи.

Не меч, но череп проломить можно.

Ткань снова шевельнулась.

В узкой щели мелькнул рукав.

Тёмная ткань. Не служанская. Не княжеская. На запястье — медная застёжка. Круглая, с кривым крюком посередине.

Малуша вдруг ахнула.

И этого хватило.

Тень отпрянула.

Снаружи раздался быстрый шорох. Потом глухой стук — будто кто-то спрыгнул с нижнего бревна в снег. Я бросилась к двери и ударила по ней кочергой.

— Открыть!

Караульный за дверью выругался.

— Что там опять?

— У окна человек!

Засов подняли не сразу. Слишком долго. Настолько долго, что если бы человек снаружи хотел влезть, успел бы. Если бы хотел убить — тоже.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял заспанный дружинник, за ним второй, уже с копьём.

— Где?

Я указала на окно.

— Там. Только что.

Они переглянулись. Один вышел наружу, другой остался у двери.

— Следы есть? — спросила я.

— Снег весь истоптан, княгиня. Караул ходит.

— Не здесь. Под окном.

Дружинник посмотрел на меня так, будто я попросила его прочитать лекцию по анатомии.

— Посмотрим.

Он вышел.

Малуша подошла ко мне ближе, почти прячась за плечо.

— Вы видели? — спросила я тихо.

Она кивнула.

— Медная застёжка.

— У кого такая?

— Не знаю.

Ложь была плохая.

Не потому что Малуша плохо врала. Потому что слишком боялась.

— Малуша.

— Госпожа, не сейчас.

Она смотрела на дверь. На стражника. На темноту за ним.

Поняла.

Не при чужих.

Дружинник вернулся быстро.

— Никого.

— Следы?

— Следы у стены есть. Чьи — кто разберёт? Тут двор, не лес.

— Под окном была тень.

Он пожал плечом.

— Может, ветка.

Я посмотрела на него.

Дальний терем стоял у внутренней стены. Ближайшее дерево было так далеко, что его ветка могла достать до окна только после очень сильного колдовства.

— Ветка с медной застёжкой?

Он отвёл глаза.

Вот так.

Не поверил — одно.

Не захотел слышать — другое.

— Передайте князю, — сказала я.

Дружинник поморщился.

— Князь сейчас с Черноречьем.

— Тем более передайте.

Он кивнул так, как кивают люди, которые ничего не передадут.

Дверь закрылась.

Засов лёг на место.

Я медленно повернулась к Малуше.

Девушка смотрела не на окно. На полено с угольной фразой.

— Сотри, — прошептала она.