Свобода без корсета - Людмила Вовченко Страница 26

женским достоинством. На приёме её раздавят за час. Сначала ласково. Потом окончательно. — И ты хочешь, чтобы Маргарита дала ей броню. — Я хочу, чтобы она дала ей шанс. Александр подошёл к окну. Сад утонул в вечерней синеве. В фонарном свете дождь блестел мелкими нитями. Где-то внизу прошёл лакей, его тень скользнула по гравию и исчезла. — Тогда ты выбрала правильно, — сказал он. Изабель посмотрела на сына. — Ты очень быстро сделал вывод. — Нет. Я сделал наблюдение. — О ней? — О её руках. Мать чуть нахмурилась. — Руках? — У неё руки человека, который собирается работать, а не очаровывать. Это редкость. — Ты судишь женщин по рукам? — Часто. Руки лгут хуже лица. Изабель какое-то время молчала. — И что сказали тебе руки мадемуазель Лакруа? Александр вспомнил. Карандаш в пальцах. Укол иглы. Меловой след. Тонкая кисть, уверенная линия. И то, как она положила ладонь на ткань — не ласково, не жеманно, а почти властно, будто проверяла не красоту, а честность. — Что она устала бояться, — сказал он. Мать ничего не ответила. Но Александр знал: она запомнила. Изабель всегда запоминала сильные формулировки, даже если делала вид, что пропустила их мимо ушей. — Завтра ты поедешь со мной, — сказала она наконец. — Разумеется. — Не потому, что тебе интересна мадемуазель Лакруа. Он повернулся. — А почему? — Потому что мне нужен твой взгляд на ткани. Александр позволил себе улыбнуться. — Конечно. — Не улыбайся так. — Как? — Как твой отец, когда считал, что перехитрил меня. — Ему часто удавалось? — Реже, чем он думал. На этот раз Александр рассмеялся. Тихо. Коротко. Но смех вышел настоящим. Изабель посмотрела на него чуть дольше обычного. И в её лице что-то едва заметно дрогнуло. Не слабость. Нет. Скорее воспоминание о времени, когда он смеялся чаще. До Селины. До Америки. До того, как в его взгляде поселилась привычка сначала искать подвох. — Александр, — сказала она тише. — Будь осторожен. Он не стал притворяться, что не понял. — Я всегда осторожен. — Нет. Ты стал холоден. Это не одно и то же. Слова легли между ними тяжело. Он посмотрел в камин. Огонь уже начал оседать, угли светились красным под серым налётом пепла. — Возможно. — Холод помогает пережить предательство. Но плохо помогает жить. Александр медленно выдохнул. — Мы обсуждаем мадемуазель Лакруа или мою душу? — Одно может привести к другому. — Мама. — Я только предупреждаю. — Вы предупреждаете так, будто уже подписали ей обвинительный акт. — Нет. Я пока только открыла дело. Он всё-таки улыбнулся. — Бедная женщина. — Не уверена, что она бедная. Изабель взяла перчатки со стола. — И именно это меня беспокоит. После её ухода кабинет стал тише. Александр вернулся к столу с тканями. Ему следовало заняться отчётами. Письмо из Лиона. Жалоба мастера из красильного цеха. Новые расчёты по станкам. Завтра утром до поездки к Лакруа надо было поговорить с отцом о поставщике шерсти. Вместо этого он взял лист и начал по памяти восстанавливать линию Маргаритиного лекала. Косой угол. Меньше сопротивления ткани при шаге. Перенос нагрузки. Простая мысль. Но не примитивная. Он видел такие решения у хороших инженеров: убрать не то, что некрасиво, а то, что мешает движению. Только она применяла инженерную логику к женскому белью. Он снова вспомнил, как она сказала матери: «Общество редко бывает готово. Его обычно ставят перед фактом и дают время сделать вид, что оно само так решило». Нагло. Точно. Опасно. И смешно. Александр провёл карандашом вторую линию. Предшественница этой женщины мечтала о богатом женихе? Возможно. Нынешняя Маргарита Лакруа выглядела так, будто скорее наймёт жениха на работу, проверит его рекомендации, сократит расходы на его содержание и уволит без выходного пособия за неэффективность. Он тихо усмехнулся. Потом резко остановился. Слишком часто он сегодня улыбался. Из-за женщины, с которой говорил меньше часа. Это было неразумно. Но разум не отменял факта: завтра он хотел снова увидеть, как она смотрит на ткань. И как она смотрит на него, когда забывает быть осторожной. На стол легла ещё одна тень. Александр поднял голову. В дверях стоял отец. Арман де Бомон был крупным мужчиной с седыми висками, тяжёлыми руками и спокойным лицом человека, который за свою жизнь видел достаточно кризисов, чтобы не суетиться перед новыми. Он носил домашний тёмный сюртук, но даже в нём выглядел хозяином не особняка, а большого дела. — Твоя мать сказала, ты нашёл интересную портниху, — произнёс он. Александр отложил карандаш. — Мать преувеличивает. Арман подошёл к столу, посмотрел на зарисованное лекало. — Это не похоже на обычное платье. — Это бельё. Отец поднял бровь. — Вот как. — Удобное. Арман ещё раз посмотрел на лист. Потом на сына. — Значит, мать не преувеличивает. Александр усмехнулся. — Возможно. Отец взял образец батиста, сжал между пальцами. — Кто она? — Мадемуазель Маргарита Лакруа. Небольшое ателье. Хорошая тётя оставила ей дело. Долги, слабая организация, приличная команда, странные идеи. — Странные идеи иногда приносят больше денег, чем разумные привычки. — Ты так говоришь только потому, что сам построил фабрику на странной идее. Арман улыбнулся. — Я построил фабрику на упрямстве. Это надёжнее. Он постучал пальцем по лекалу. — Она понимает ткань? — Да. — Производство? — Пока не знаю. — Рынок? Александр задумался. — Возможно, лучше, чем должна. Отец внимательно посмотрел на него. — Интересно. — Что? — Ты говоришь о ней так же, как о новой машине. — Это комплимент? — От тебя — почти признание в любви. Александр замер. Арман рассмеялся негромко, с удовольствием. — Не смотри так. Я не твоя мать, меня труднее заморозить взглядом. — Я не влюблён. — Я и не сказал, что ты влюблён. Я сказал, что ты заинтересован. Это, в твоём случае, уже событие. Александр взял бокал. Пустой. Поставил обратно. — Она изменилась. — Люди иногда меняются. — Не так быстро. — Иногда достаточно одного удара. — Какого? Арман пожал плечами. — Долг. Страх. Смерть. Предательство. Или утро, когда человек понимает, что больше не хочет жить прежней жизнью. Александр посмотрел на отца. Иногда Арман де Бомон говорил просто. Почти грубо. И попадал точнее любого светского философа. — Она опасна, — сказал Александр. — Для кого? Хороший вопрос. Для общества? Для привычек? Для