Цена перемен - Юлия Арниева Страница 25

— Вздор. Каким же это образом? — Голос его от изумления почти перестал сипеть. — Сахарный тростник не растёт в нашей болотной жиже. Ему нужно солнце Вест-Индии. Или вы решили тайно возить сюда сырец баржами через Норидж?

— Зачем возить, когда можно вырастить под боком. Я подниму сахар прямо в вашей болотной жиже… из свёклы.

— Из чего?

— Из белой свёклы.

Хавершем рывком сел в постели, напрочь позабыв и про одеяло, и про хворь. На лице его отразилась такая борьба чувств, словно я взялась добывать золото из дорожной грязи.

— Из свёклы, — выговорил он раздельно, будто пробуя каждое слово на зуб. — Из этой скотской кормёжки, которой фермеры по осени набивают кормушки для свиней? И вы намерены предлагать этот продукт джентльменам в клубах Сент-Джеймса?

— Именно. — Я не сдержала улыбки. — Когда сок выпарят, очистят и отольют в такие же конусы, ни один лорд в Вест-Энде не отличит его от ямайского ни на вкус, ни на глаз. С той лишь разницей, что тростниковый сахар идёт по шиллингу за фунт, а мой обойдётся в три пенса. И затея эта не вчера выдумана: учёный в немецких землях доказал, что сок свёклы и сок тростника суть одно и то же, и в Пруссии некий Ахард строит в Силезии первый завод. Семена белой силезской свеклы у меня есть и весной я засею пробное поле.

Старик продолжал молчать, изучая моё лицо с таким видом, словно заново перечитывал условия нашего брачного контракта.

— Мне недостаёт самой малости, чтобы увериться, что вы в здравом уме, — произнёс он наконец, и в его голосе проступила едва заметная, восхищённая усмешка. — Я-то полагал, что взял в дом расчетливую вдову, которая подновит обивку, обновит занавеси да распугает мышей в библиотеке. А вы притащили в мой тихий Норфолк войну. Тростник кормит половину Парламента. На вест-индском лобби, плантаторах и сахарных баронах Сити держатся министерские кресла. Весь этот флот, все эти вековые капиталы… И всему этому воинству графиня вздумала обрушить цену кормовой репой со своего огорода?

Он откинулся на подушки и хрипло рассмеялся, качая головой.

— Боже правый. То-то они вас «полюбят», Катрин.

— Я надеюсь, что к тому моменту, как они поймут, в чём дело, завод должен набрать силу и встать на ноги, — ответила я, ни на секунду не изменившись в лице. — Именно поэтому мне и нужна была земля как можно дальше от Лондона.

— Вы сумасшедшая, Катрин. Я женился на вас от скуки, желая поглядеть, что из этого выйдет, а подписался, выходит, на самое грандиозное предприятие в графстве.

— Я промышленница, Артур. А теперь спите. Тайну вам хранить ещё долго, а для этого надобно поскорее поправиться…

Назавтра был день подарков, и к этому дню, как выяснилось, Хавершем-холл готовился загодя и всерьёз. Ещё с осени миссис Бакстон с экономкой набивали кладовую; теперь в холле выстроились ряды корзин и коробок, и Фентон со списком в руках сверял каждую: слугам, по чину и выслуге, отрезы сукна, чай, сахарные головы и монеты в бумажных пакетиках; арендаторам окорока, пироги, эль и табак; вдовам и старикам деревни особо, с прибавкой. Граф самолично прошёлся вдоль строя корзин, ткнул тростью в одну, показавшуюся ему тощей, велел добавить вторую сахарную голову и остался доволен.

Слуг одаривали в холле, по старшинству, и я впервые увидела весь штат разом, от Фентона до конюха, который от волнения уронил шапку, поднял ее, уронил снова и залился свекольным румянцем под общий добродушный смех. Я прибавила к графским коробкам свои, лондонские: Питерсу табакерку, миссис Бакстон отрез на платье и книгу с французскими гравюрами кондитерских изделий, при виде которой кухарка ахнула и прижала ее к груди, как дитя, Фентону перчатки на меху. Старый дворецкий принял их с поклоном, надел тут же, подвигал пальцами и произнес с чувством, что в его годы теплые руки половина службы. Джейн получила свое еще с утра, шаль и сережки, и теперь сияла из-за спин старшей прислуги, как новенькая монета. А после полудня мы отправились по деревне: граф решил, что в этот год, первый год новой графини, коробки арендаторам он развезет сам.

Я смотрела, как он работает, и узнавала его с новой стороны. У каждого дома повторялось одно и то же: хозяин выходил к воротам, кланялся без подобострастия, граф осведомлялся о здоровье, о скотине, о крыше, и по вопросам было ясно, что он помнит все: у кого в том году пала корова, чей сын ушел во флот, у чьей жены была горячка. Ему отвечали обстоятельно, глядя в глаза. Эти люди не любили его той умильной любовью, о которой пишут в назидательных книжках; они его уважали, давно и заслуженно, и моя лондонская копилка сведений о собственном муже пополнилась еще одним немаловажным фактом.

На третьем дворе я уговорила его повернуть домой, остаток коробок взялась развезти сама, и граф, поломавшись для виду, согласился подозрительно легко: похоже, ему хотелось, чтобы деревня посмотрела на новую хозяйку без него.

Со мной поехали Дик и Фентон. Дальняя часть деревни лежала у самого канала, и туда-то мне и было нужно.

Канал я увидела с горбатого каменного мостика и долго стояла, глядя вниз. Когда-то здесь шла жизнь: широкое русло, обложенные камнем берега, бечевник для лошадей, тянувших баржи. Теперь воду затянуло бурым льдом, из-подо льда торчали камыши, целые острова камышей посреди фарватера, и было видно, что летом тут не пройдет и плоскодонка. Шлюз ниже моста стоял с перекошенными воротами, одна створка вмерзла в ил навечно.

— Лет двадцать как захирел, миледи, — степенно пояснил Фентон, проследив мой взгляд. — При покойном старом графе по нему ячмень возили в Линн, и обратно уголь, и лес. А потом тракт замостили, перевозчики сбили цену, и баржи стали невыгодны. Его сиятельству канал был без надобности, своего зерна на продажу мы почти не возим, вот и забросили. Смотрителю шлюза, старому Хоббсу, милорд, впрочем, жалованье по сей день платит. Говорит, не Хоббс виноват, что канал умер.

Сам Хоббс, кряжистый дед с лицом, как печеное яблоко, вышел к нам из сторожки у шлюза, принял свою коробку с достоинством отставного адмирала и на мои расспросы оживился так, что его было не остановить. Он помнил канал живым: и сколько барж проходило за день, и какая осадка была у самой большой, «Доброй