Одна на двоих, или Отпускной переполох - Алиша Михайлова Страница 25

Мы домылись быстро, без лишних слов. Я смыла пену с волос, он ополоснул лицо, и, не сговариваясь, одновременно потянулись к вентилям. Вода стихла. Тишина вдруг стала очень громкой, только капли срывались с лейки и звонко били по кафелю.

— Всё, — объявил он. — Первый на выход.

Дёрнул стеклянную дверцу и шагнул наружу. И тут же поскользнулся на мокром кафеле, нога поехала, руки взметнулись, он чудом поймал равновесие, ухватившись за раковину.

— Ага! — заорал он в потолок. — Диверсия крабов! Пробрались в душевую, намылили пол, пока мы мылись! Я так и знал!

— Крабы? — я высунула голову из кабины. — Ты серьёзно? Это ты сам налил лужу, пока вылезал.

— Следствие покажет. Не покидай место преступления, я сейчас.

Он рванул в комнату мокрый, голый, и уже через секунду я услышала, как он там чем-то шуршит, что-то роняет (кажется, книгу) и тихо матерится на своём языке. А ещё через десять секунд стоял передо мной: одно полотенце уже обёрнуто вокруг бёдер, два других в руках.

Первое полотенце легло мне на плечи. Вторым он осторожно промокнул волосы, поправил край, пригладил непослушную прядь за ухом. Всё это молча, без обычных подколов, только пальцы, тёплые и бережные.

— Женщина после дезинфекции должна быть в тепле.

— Тут двадцать пять градусов и я не тонула.

— Не мешай мне о тебе заботиться.

Рей протянул мне руку и мы, всё ещё посмеиваясь, вышли из ванной.

В комнате было прохладно. Ночной бриз шевелил шторы, три луны заливали пол серебром. Рей, не раздумывая, рухнул на кровать, раскинув руки и ноги, и шумно выдохнул.

— Всё. Я больше не могу. Гонки, ужин, душевая это перебор даже для такого редкого вида, как я.

— Вообще-то, — я подошла и встала над ним, скрестив руки на груди. — У тебя свой номер.

— У меня там пусто. И вид на бар. И, между прочим, крабы.

— Ты же сам сказал, что крабы здесь.

— Здесь я их победил, а там захват, диверсии, возможно, даже режим ЧС. Не гони меня, док. Я хороший, и почти не храплю. А утром сделаю чай.

— Ты? Чай?

— Я много чего умею, о чём ты даже не догадываешься.

Я закатила глаза, но спорить не стала. Стянула полотенце, бросила на стул и забралась под одеяло. Рей тут же придвинулся, обнял меня поперёк живота. Тяжело. Жарко. И почему-то очень спокойно.

— Только не храпи, — сказала я.

— Я не храплю, а издаю звуки удовлетворённого самца редкого вида.

— Вот эти звуки и не издавай.

Он фыркнул в подушку и устроился поудобнее, явно намереваясь уснуть. Я потянулась к телефону, экран загорелся, и двадцать три непрочитанных всплыли на экране.

— О, — Рей немедленно оживился и придвинулся ближе. — Это что? Дай посмотреть.

— Это работа. Не твоё дело.

— Моё. Ты мой врач, а я твой… кто я там? Пациент с переломом воображения? Читай вслух, док. Или я сам.

И он, нагло перехватив мою руку, уставился в экран. Я вздохнула и начала читать. Наташка, Костик, завотделением, весь джентльменский набор. Рей ржал в голос.

— Петров! — заорал он, тыча пальцем в экран. — Давление от пельменей! Я знал! Я всегда знал, что пельмени это оружие массового поражения. А Костик… господи, Костик! Он перепутал пробирки? Как он вообще медвуз закончил, с такими-то талантами?

— Он у нас на испытательном сроке. Уже полгода.

— Полгода⁈ Док, да ты святая. Если бы у меня в экипаже кто-то полгода путал гравитационные датчики, я бы его уже в открытый космос выпустил. Погулять. Без скафандра.

— Ну, у нас нет скафандра, только дисциплинарные взыскания.

— Скучно живёте, врачи.

Он выхватил у меня телефон и, прежде чем я успела возмутиться, уже набирал ответ. Двумя пальцами, смешно высунув кончик языка. Я попыталась перехватить, но он вытянул руку вверх, куда мне с моим ростом было не дотянуться.

— Так, — бормотал он. — Петрову пожизненный запрет на пельмени… Костику образец заявления на увольнение… Завотделением медаль… А врач занят. Надолго. Спокойной ночи, смертные. Отправить.

— Рей!

— Всё. Поздно.

Телефон полетел на тумбочку. Рей повернулся ко мне с таким видом, будто только что провернул аферу века и даже не запыхался.

— Сон-час, док. Твоим смертным пора спать, и тебе тоже.

— Ты написал «смертные»? Моим коллегам?

— А что? Я же не написал «жалкие людишки». Я был вежлив.

Он зевнул, широко, от души, и притянул меня к себе. Я уткнулась носом в его грудь, всё ещё тёплую после душа, и вздохнула. Телефон на тумбочке уже разрывался от уведомлений, но я не стала проверять.

Господи, как я завтра буду это объяснять? Скажу, что перепила местного рома. Или что на меня напали крабы и отобрали телефон. Или… да кого я обманываю, Наташка уже наверняка сделала скриншот и разослала по всей поликлинике с подписью: Катя на Проксиме, подробности из первых рук.

Рей засопел. Быстро, беззаботно, по-мальчишески раскинувшись на подушках. Одна рука под щекой, вторая на мне. Татуировки погасли до едва заметного мерцания, и в лунном свете его лицо казалось моложе и мягче. Я смотрела на него, и мне было хорошо. По-настоящему. Так хорошо, как не было последние лет пять.

Взгляд скользнул по потолку, по теням от штор, которые ночной бриз заставлял дышать вместе со всей комнатой, и дальше к столику у окна. Букет Алекса всё ещё стоял там…

Фиолетовые цветы чуть опустили лепестки, и в лунном свете они казались почти чёрными. Один лепесток оторвался и лежал на столешнице, сморщенный, как забытое обещание.

Отвела глаза. Поздно. Внутри уже заскребло.

Сад. Свечи. Он достаёт коммуникатор, читает моё сообщение и молча уходит в темноту. Уходит, потому что Алекс всегда всё понимает. И от этого тошно.

Браслет на запястье тихо шепнул:

— Катерина. Я фиксирую падение серотонина. Вы в порядке?

— Нет. Я, кажется, обидела того, кто не заслужил.

Браслет мигнул голубым, словно подбирая слова.

— Алекс отключил уведомления и удалил заказ свечей. И, судя по биометрии, он тоже не спит.

Перевела взгляд на Рея и вдруг поймала себя на мысли, что никогда не