Фиктивная королева волков. Условия ставлю Я - Виолетта Вейл Страница 21

— Давно вы служите здесь? — спросила я хранителя.

— Тридцать восемь лет. Войну застал писарем, мир — начальником. Мир портит книги медленнее.

Мы искали указ о временной военной ремонтной печати. Сана составила список возможных названий: полномочие восстановления, ускоренный ремонт, полевой оттиск, срочная регистрация. Во время войны канцелярии называли одно правило по-разному, а потом спорили, какой список считать основным.

Хранитель принес четыре каталога. Я разложила рядом копию приказа с моста и заверенную страницу из рабочей тетради отца.

Пустой квадрат Арден рисовал возле семи номеров. Три относились к военным ремонтам, два — к пограничным налогам, остальные без основного листа ничего не объясняли.

— Он видел связь, — сказала Сана.

— Возможно.

— Ты можешь хотя бы один раз произнести что-то без оговорки?

— Когда будет доказано.

Рейнар просматривал книгу выдачи копий. Он слышал наш разговор, но не вмешивался.

Первый каталог ничего не дал. Во втором нашлась запись об учреждении временной печати на пятый год войны. Полномочие разрешало хранителям восстанавливать поврежденные строки без повторного сбора всех полевых командиров. Рядом стоял пустой квадрат.

Такой же, как в тетради Ардена.

— Это официальный знак? — спросила я.

Хранитель надел очки.

— Нет. Карандаш. Кто-то отмечал при проверке.

— Когда?

— По цвету не скажу. Давно.

Сана нашла карточку с перекрестной ссылкой: «О прекращении временного полномочия — раздел семь, лист сорок два».

Раздел семь стоял в верхнем шкафу. Хранитель поднялся по лестнице, передал нам тяжелую книгу и проследил, чтобы ее положили на подставку.

Листа сорок два не было.

Его вырезали близко к корешку. Срез успел потемнеть, значит, пропажа произошла не недавно. На сорок первой странице заканчивался список чрезвычайных полномочий. Сорок третья начиналась с обычных распоряжений семнадцатилетней давности.

— Если указ отменял печать, кому было выгодно уничтожать копию? — спросил Бран.

— Тому, кто продолжал ею пользоваться, — сказала Сана.

— Или тому, кто хотел обвинить хранителя в использовании отмененного правила, — возразила я.

Сана закрыла рот и выразительно посмотрела на потолок.

— Я проверяю обе версии.

— Знаю. Иногда мечтаю, чтобы у тебя появилась любимая версия.

Хранитель не позволил нам сразу перелистывать книгу дальше. Сначала он позвал помощника, поставил вокруг стола четыре деревянные стойки и натянул между ними нить.

— Граница осмотра, — объяснил он. — Все, что внутри, считается открытым делом. Все, что вынесете наружу без записи, считается украденным.

— Даже пыль? — спросила Сана.

— Пыль можете забрать по описи.

Он осмотрел срез через линзу. Лист удалили тонким ножом, не разрывая швов. На соседней странице сохранилась вдавленная линия от пера. Если указ писали в книге до изготовления копий, часть текста могла отпечататься на листе сорок три.

Я не имела права наносить реагент без отдельного разрешения, а обычный косой свет ничего не показывал. Хранитель принес черную доску и два зеркала. Сана держала лампу, я меняла угол отражения. Через несколько минут на бумаге проступили отдельные бороздки.

— Дата, — сказала я. — Последние две цифры.

— Вижу слово «прекратить», — ответила Сана.

Рейнар стоял по другую сторону нити.

— Можно зафиксировать снимок?

— В этом реестре нет копировальной рамки, — сказал хранитель. — После одной такой рамки я три месяца выводил плесень.

Пришлось делать рисунок от руки. Каждый из нас отдельно отметил видимые линии. Совпали дата, часть слова о прекращении и номер раздела. Этого было недостаточно для содержания указа, но достаточно, чтобы доказать: вырезанный лист не являлся пустой разделительной страницей.

— Кто имел доступ к ножам? — спросил Бран.

Хранитель показал шкаф инструментов. Сейчас он закрывался двумя замками. Семнадцать лет назад правил было меньше: ножи лежали на общей полке, а военные курьеры могли сами разрезать нитки на пакетах.

— Значит, вырезать мог любой посетитель, — сказал Бран.

— Любой из внесенных в дневной журнал. Ночью часовню закрывали.

— Журнал сохранился?

— Если мыши не получили военный допуск.

Помощник принес короб с тонкими книгами. Записи делали не каждый день: пограничный реестр мог неделями не принимать посетителей. За год после отмены полномочия здесь побывали семь человек. Двое умерли на войне, трое служили в других округах, один стал хранителем Палаты. Седьмой подписи не оставил: напротив стояла отметка «курьер короны, имя в запечатанном приложении».

Приложение отсутствовало.

— Еще один вырезанный лист? — спросила Сана.

— Отдельный конверт, — ответил хранитель. — По старому правилу имена королевских курьеров хранили пять лет, потом уничтожали.

Законное уничтожение выглядело не хуже преступного исчезновения. Разница оставалась только в записи: напротив приложения стояли дата, подпись двух свидетелей и причина. Проверяемый след не называл человека, зато не позволял объявить пропажу случайной.

Я попросила книги ремонта за следующие годы. Если отмененную печать продолжали применять, в реестре могли остаться жалобы на ее оттиски. Мы нашли три: размытый квадрат на приказе о снабжении, спорный луч на ведомости вдов и неправильный номер на пограничном сборе.

Все жалобы закрыли одинаково: «Исправлено Палатой в пределах временного полномочия».

— После даты отмены, — сказала Сана.

— Если дата перекрестной ссылки верна.

— У тебя появилась любимая версия?

— Появилось направление.

Рейнар запросил имена хранителей, подписавших закрытие. В двух случаях стояли служащие, давно покинувшие Палату. Третье решение подписал Северин, тогда еще заместитель первого хранителя.

Прямого доказательства преступления это не давало. Человек мог пользоваться полномочием, не зная, что указ исчез из каталога. Но Северин работал в Палате в год отмены и лично закрыл жалобу через девять лет после нее.

— Снимаем копии всех трех, — решил Бран.

— По судебному ордеру разрешены документы, связанные с пустым квадратом, — сказала я. — Они входят.

Хранитель потребовал записать основание напротив каждого листа. Пока помощник готовил рамку для сухого копирования, мы обедали прямо в бывшем притворе. Нам дали хлеб, сыр и яблоки, сморщенные после зимнего хранения.

— Вы знали Северина во время войны? — спросила я хранителя.

— Видел дважды. Он умел получать подписи быстро.

— Это похвала?

— На войне была похвалой. После войны надо было научиться снова получать их правильно.

Он не обвинял и не оправдывал. Просто назвал момент, когда временный способ перестал соответствовать мирной жизни. Возможно, Северин этого момента не признал.

Указ мог существовать в других книгах. Мы проверили журнал выдачи копий за семнадцать лет. Страница с нужной датой сохранилась, хотя нижний край пострадал от плесени.

В день принятия указа