Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова Страница 20

Ложь. Или полуправда. Но в эту ночь у нее не было сил вытряхивать из каждого человека все до дна.

— Иди, — сказала Ева. — Но утром вернешься. Мне нужно знать, когда ранили Фарна, кто его осматривал первым и почему он до сих пор не попал сюда официально.

Дарек кивнул, поднимаясь на ноги. На пороге он обернулся.

— Если вы его вытянете, про это весь двор узнает.

— Уже поздно это останавливать, — сказала Ева.

Он посмотрел на нее как-то странно — с усталым, почти шальным уважением — и ушел.

К рассвету Ева все-таки уснула. Не легла. Просто села у стены, подложив под голову свернутую шаль, и закрыла глаза на время, которого не заметила. Разбудил ее тихий гул голосов за дверью.

Сначала она решила, что это служанки. Потом — что пришел Ольд ворчать на печи. Потом услышала детский кашель. Женское шипение: “стой спокойно”. Еще один голос, низкий, сбитый, мужской: “я только руку показать”. И открыла глаза.

За окнами был уже день.

В приемной стоял шум. Не громкий. Упрямый. Живой.

Ева резко выпрямилась. Тело отозвалось болью так дружно, что пришлось на секунду зажмуриться. Потом она вышла из дальней комнаты — и замерла.

У дверей западного крыла стояла очередь.

Небольшая пока. Но настоящая.

Две женщины в деревенских шубках. Одна держала на руках девочку лет пяти, у которой мокро блестели глаза и пылали щеки. Рядом переминался шахтер — молодой еще, но уже с тем особым угольно-серым оттенком на коже, который въедается в людей глубже грязи. Левую руку он держал у груди, и даже отсюда было видно, что ладонь распухла. У стены сидела старуха с опухшими ногами. За ней маячил еще один мужчина, покашливающий в рукав. И с краю, будто не веря, что их вообще впустят, стояли две женщины из деревни, вчера помогавшие рвать полотно.

У стола пыталась наводить порядок Лис, бледная от ужаса и важности.

— По одному, — шептала она. — Говорю же, по одному! Не все сразу! Миледи сейчас…

И тут увидела Еву.

Гул в комнате будто сам собой стих.

Все обернулись.

В это мгновение Ева поняла две вещи сразу. Первая: слух уже ушел за пределы замка. Вторая: назад пути нет окончательно.

— Кто привел столько людей? — спросила она вместо приветствия.

Лис сглотнула.

— Я никого не звала, миледи. Они сами. С утра начали стучать. Говорят, стражника вашего видели. Ну… не вашего. Того, что ночью…

— Поняла, — сказала Ева.

Шахтер у стены кашлянул в кулак.

— Так вы принимаете или нет, леди? — спросил он хрипло. — Нам сказали, тут теперь не выгоняют, пока не помрешь.

Жестоко. И опять — честно.

Ева провела рукой по волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. Пыль, бессонная ночь, кровь Фарна, едва начавшийся день — все это липло к коже. Но люди у двери смотрели не на ее усталость. На шанс.

— Принимаю, — сказала она. — Но по порядку. Дети и тяжело больные — первыми. Те, кто может стоять, ждут. И если кто-нибудь начнет шуметь, выкину сама.

На последнем слове несколько человек даже вздрогнули. Потом шахтер неожиданно усмехнулся угольным ртом.

— Вот это уже по-нашему.

Начался день, похожий на падение лавины.

Сначала девочка с жаром. Обычная зимняя простуда, усиленная тем, что мать три дня носила ребенка в шахтерский барак к отцу — “чтоб видела, пока он живой”. Потом распухшая ладонь молодого шахтера, рассеченная о ржавую скобу и перевязанная грязной тряпкой. Потом старуха с отекшими ногами, которую никто не лечил, только велели меньше пить воды, будто бедность и старость можно осушить силой воли. Потом мальчишка с кашлем, мальчишка с порезом, мужчина с обмороженными пальцами, беременная женщина, у которой так ломило поясницу и тянуло низ живота, что она едва стояла, и еще один шахтер — уже постарше, с синеватыми губами и грудным хрипом, как у старого меха.

Ева принимала, слушала, трогала лбы, промывала раны, проверяла дыхание, велела кипятить воду, менять повязки, не таскать детей в ледяных сараях и, если уж совсем честно, все чаще ловила себя на одной и той же мысли: это не случайный поток зимних болезней.

Это система.

Люди приходили поздно. Всегда поздно. Уже измученные, запущенные, доведенные до той грани, где лечение в два раза дольше и в три раза больнее. И почти каждый говорил одно и то же разными словами.

“Думали, само пройдет”.

“Не было чем платить”.

“К Варне идти — только если совсем прижмет”.

“На двор лекаря не подпускают”.

“В поселке за мазь взяли столько, что на муку не осталось”.

“Сотник сказал, держись, до весны доживешь”.

“В лавке у моста дали порошок, а толку — как с золы”.

Ева слушала и с каждым новым больным ощущала все более холодную, ровную злость.

К полудню в приемной стало тесно. Лис уже не просто бегала — летала. Бригта прислала две большие миски горячей каши и хлеб для тех, кто ждал слишком долго, и теперь деревенские женщины поглядывали на нее почти с суеверным уважением. Хельда вернулась с Прасковьей и еще двумя бабами, принесла свежие связки трав и, не говоря лишнего, встала за спину Евы, принимая на себя часть вопросов.

— Этого ко мне, — бросала она, увидев старую язву или натруженную спину. — А этого к вам, у него дыхание дурное.

Так они и работали — быстро, резко, без красивых слов.

Именно во второй половине дня к столу Евы подошла женщина, которая все перевернула.

Она была невысокая, сухощавая, лет сорока, в темной платке и с руками, белыми от муки или извести. На руках у нее висел мальчик лет десяти — не больной, просто сонный и худой. Женщина не кашляла, не стонала, не просила осмотреть себя первой. Она просто положила на стол перед Евой три маленьких пузырька и полотняный мешочек.

— Это нам в поселке продают, — сказала она. — На кашель, на раны и от лихорадки. Сказали, вы разбираетесь. Посмотрите, за что мы платим.

Ева взяла первый пузырек. Запах был слабый, водянистый. Во втором — густой жир с чем-то травяным, но слишком резким и прогорклым. В мешочке — сушеная труха, вперемешку с палками и пылью.

— Кто продает?

— Лавка у моста, — ответила женщина. — От имени замка. Говорят, товар проверенный, северный. За ним управляющий смотрит, чтобы фальши не было.