Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях Страница 17

Ей не хотелось никуда идти, и она так продолжала сидеть на пепелище.

— Доченька моя, Дарёнушка, — вдруг раздался слабый голос, и девочка увидела сидящего за целым рабочим столом отца. Он, как и раньше, был жив и здоров.

— Тятенька? — обрадовалась девочка. — Но эти люди… Я думала, они тебя убили. И боялась, что мы с тобой больше никогда не увидимся!

— Как ты могла такое подумать? Разве я оставлю тебя одну? — он по-доброму улыбнулся.

— Тятенька, давай уедем отсюда далеко — далеко!

— Обязательно, милая. Но не сейчас.

— А когда? Мне так страшно!

— Мы встретимся с тобой, но гораздо позже. А пока. Пока тебе придётся жить одной и стать сильной.

— Сильной? Но как? Я такая маленькая и слабая… — Дарёна протянула тоненькие ручки.

— Я знаю, ты сможешь, — сказал отец и, накрыв своей большой ладонью её пальчики, улыбнулся. — Я верю в тебя.

— Но, тятенька! — подскочив, воскликнула Дарёна и… проснулась.

Видение исчезло, она опять осталась одна.

— Но, тятенька, — прошептала девочка в пустоту. Немного постояв на месте, она наклонилась и подобрала из-под ног уголёк, ей просто хотелось оставить себе хоть что-то на память от родного дома. Вновь опустившись на груду кирпичей, Дарёна задумчиво вертела в руках находку. Вскоре горизонт зарделся рассветом, и её уголёк окрасился розовым цветом. Потерев находку краем подола, она поняла, что это чудом сохранившаяся брошь. В витиеватой золотой оправе переливался красный камень. «Родонит, — поняла дочь ювелира и грустно улыбнулась. — Камень утренней зари… Спасибо, тятенька, за подарок. Обещаю, я стану сильной».

[1] «Ваше высокородие» — обращение по чину к Статскому советнику — это гражданский чин 5-го класса в «Табели о рангах» Российской империи, введённый Петром I, соответствующий должностям вице-директора департамента, вице-губернатора и дававший право на личное дворянство.

[2] «Архаровцы» — это устаревшее прозвище полицейских в дореволюционной России, данное в честь московского обер-полицмейстера Николая Петровича Архарова, который разработал систему жёстких мер по подавлению преступности в Москве, он же суровыми, решительными мерами подавил Чумной бунт (1771) в Москве, за что снискал среди москвичей дурную славу, которая распространилась и на всех его подчинённых — московских полицейских: их в народе стали называть «архаровцами».

Глава 12

Не дожидаясь, когда улица проснётся и наполнится повседневным гомоном, Дарёна покинула пожарище. Сжимая в кулачке отцовскую брошь, она брела по мостовой, направляясь в сторону Лубянки и надеясь, что провидение само приведёт её в нужное место.

Миновав белокаменный Кузнецкий мост, девочка проходила мимо дома с большими окнами и выступающим над дверью козырьком, когда до неё донёсся запах свежеиспечённого хлеба. В животе сразу заурчало. Только теперь она поняла, что больше суток ничего не ела, если, конечно, не считать нескольких горстей смородины. Замерев у входа, Дарёна некоторое время рассматривала красочную вывеску с надписью «Трактиръ» с нарисованными на ней блюдами с окороком, жареным гусем, графином с вином и краюхой хлеба. От созерцания яств есть захотелось ещё больше, но вот так запросто заходить в незнакомое место было страшно.

Не в силах уйти, она ещё некоторое время топталась у входа, а голод между тем всё громче напоминал о себе. Разжав кулачок, Дарёна с тоской взглянула на брошь, но, вспомнив обещание, данное почившему отцу, нахмурилась. «Нет, продавать тебя я не стану, — глядя на поблескивающий камень, подумала она. — Ты — мой оберег. Я должна справиться сама» — и спрятав драгоценность в карман, девочка, наконец, решилась распахнуть дверь. От хлынувших из трактира аппетитных запахов закружило голову, и Дарёна дала себе зарок, что голодной отсюда не уйдёт. Немного придя в себя, девочка сделала несколько шагов и огляделась. В большом зале, заставленном столами, никого не было. Слева от входа вдоль стены на второй этаж поднимались деревянные ступени, видимо там сдавались комнаты, а справа от лестницы тянулась длинная стойка, с наставленными на неё большими фаянсовыми кружками и стеклянными бокалами.

— Тебе чего? — вдруг раздался грубый окрик, и, повернув голову, девочка увидела вышедшую из боковой двери, дородную женщину.

— Мне бы покушать чего, — робко топчась на месте, проговорила Дарёна. — Хоть кусочек хлебушка и немного молочка.

— Ишь, хлебушка ей захотелось. И молочка… А деньги у тебя есть? — с резким акцентом, выдающим в женщине немку, спросила она. Девочка отрицательно покачала головой, и тётка грозно подбоченилась. — Ну вот и проваливай отсюда! Нищим не подаём!

— А я не нищая! — протестующе качнув головой, воскликнула Дарёна. — Я же не за просто так. Я отработаю!

— Отработаешь? — немка, приподняв брови, скептически оглядела «работницу» с ног до головы. — И что же ты делать умеешь?

— Всё умею. И посуду мыть, и пол мести, и стирать. А если надо и на кухне почистить, нарезать что, — затараторила малорослая работница.

— Хм… А лет-то тебе сколько? Девять? Десять? — лицо хозяйки стало более заинтересованное. Дарёна свой возраст уточнять не стала, а тётка, видимо, этого и не ждала, а вновь задала вопрос. — И откуда ты такая взялась?

— Я-то? — переспросила Дарёна, стараясь сообразить, как лучше ответить.

— Не из беглых? — немка подозрительно прищурилась. — Мне отвечать за укрывательство крепостных желанья нет!

— Не-е-е! Я из слободских, — заверила девочка. — Мамка давно померла. Ещё во время чумы. Я совсем маленькая тогда была. А тятенька… — она замолчала, собираясь мыслями. — А он недавно…

— Пил, небось? — спросила тётка, презрительно поджав губы. Втянув голову в плечи, Дарёна молчала, не желая оговаривать отца, но её замешательство немка поняла по-своему. — Понятно. Пил. И куда в них собак столько влезает? — она пригрозила кулаком неизвестному выпивохе и озадачено взглянула на девчонку. — И с кем ты теперь?

— Ни с кем, — Дарёна ещё ниже опустила голову. — Нет больше у меня никого. И дома нет.

— А с домом что?

Дарёна уже было хотела сказать, что дом сгорел, но вовремя поняла, что своим ответом может себя выдать, и снова замолчала.

— Небось забрали за долги пьянчужки отца? — предположила тётка.

Покраснев до корней волос, девочка кивнула. Раньше ей врать не приходилось, да ещё вот так, оскорбляя память родного человека.

— Хм. Помочь сироте — дело