Печать Безумных. Белое и Чёрное - Екатерина Ивановна Гичко Страница 17

именно сотворил, ощутил мою боль, как свою… Мне хотелось отомстить и за детей мира, но больше за нашу разрушенную дружбу. Тогда мне казалось, что это справедливо. А потом, когда я убил их всех, всю правящую семью Хоётора и смотрел, как Истаридан бьётся в рыданиях и пытается их оживить, понял, что сотворил… что-то не то, — каждое слово давалось с трудом. — Я смотрел на свои руки, и, мне казалось, что они красные даже тогда, когда совершенно чисты. Я помнил каждую жизнь, которую тогда оборвал. Мы… мы все тогда были очень юными, как сам мир. Может, нам не хватало мудрости, опыта, понимания, что месть только множит обиды… Не хватало контроля, было слишком много эмоций… Не знаю! Наэш говорит, что мы были слишком юными и не было никого, кто мог бы поделиться с нами жизненным опытом, историей того, к чему может привести такая месть. Это же было самое начало истории мира, и мы не знали ни ошибок, ни удач. Не знаю. Я убил их. А потом начал чувствовать, что с моим разумом что-то происходит. Не сразу обратил внимание. Мне было не до того, я боролся с проклятием детей мира, пытался обратить его вспять и изменить, чтобы они всё же остались живы. Нам это удалось, но теперь я участвовал в каждом сражении, в которое шли мои смертные братья. И с каждой новой смертью мой разум искажался, я всё сильнее жаждал мести, обида пожирала меня, я жаждал… победить. Тогда мне казалось, что с победой я наконец успокоюсь и мой разум вернётся ко мне, а обида исчезнет. Я постоянно искал столкновения с Истариданом, Исхедиаром или Ссадашилием — виновниками бедствий детей мира. Я отомстил Исхедиару и Ссадашилию, сделав их слабыми и беспомощными. Но не мог никак остановиться в сражении с Истариданом. Он… был моим другом, и это злило меня ещё больше. После того, как он отказался от своего разума, наши битвы стали ещё злее. Но боги покинули Хоётор, а безумных духов было куда больше. Истаридан не справлялся с нами и в конце концов просто куда-то исчез. А я так погряз в безумии, что его судьба перестала меня волновать. Впрочем, меня тогда вообще мало что волновало. Да я ему вроде как… отомстил.

Повисла тишина. Гнетущая, не очень приятная. Каждый переживал рассказ древнего духа по-своему.

— Эту историю следовало бы записать для потомков, — наконец сказал Риш, прижимаясь щекой к макушке Лирки. — В назидание.

Иррес недовольно дёрнул ушами.

— Было бы там что записывать! У потомков вопросов будет больше, чем слов в самом предании. Наэш меня ими едва не задушил! Почему вы сошли с ума? Может, поэтому? Или поэтому? А как Истаридан объяснил свой поступок? Он же знал, что ты любишь это народ… Почему он отказался от своего разума? И кучу других вопросов, ответы на которые я не знаю.

Лирка посмотрела на студенистое тело «шапочники» и решила, что раз Иррес смог рассказать о болезненном прошлом, то выдержит и то, что она сейчас скажет.

— Это создание было живо, — она кивнула на «шапочку», — пока не опустилось на мою голову. Истаридан сказал, что я займу место тех, кого ты убил. Это вновь свяжет вас и…

— Что? — Иррес в ужасе распахнул глаза и приблизил морду к лицу Лирки. — Почему ты не сказала сразу? Не может быть… Нет! — он вскочил и бросился по склону к реке. — Выходи, подлец! Решил отомстить мне, скотина⁈ Выйди и держит ответ за то, что сотворил! Ну же, трус? Ты же хотел поговорить? Вот он я! Говори! Где ты⁈

— Я здесь, Иррес, — вдруг раздался ровный спокойный голос, но донёсся он не от реки, а откуда сверху.

— Что? — Иррес круто развернулся. — Ты всё это время был здесь и молчал?

— Я не думал, что ты хочешь слышать меня, — печально произнёс голос.

Повисла напряжённая тишина. Все, кроме Лирки и Риша, повскакивали. Женщина же в недоумении крутила головой. Этот спокойный голос мало походил на голос безумца, который явился ей на дне реки.

— Это Истаридан? — спросил Риш.

— Нет, — неохотно отозвался Иррес. — Это его разум.

Лирка спешно переоделась в сухое, а вместо мокрых сапог достала кожаные обмотки, которые на такой случай служивые с собой и таскали. Ну и на случай, когда надо подобраться очень и очень незаметно.

Лагерь спешно свернули, и отряд двинулся вверх по склону вслед за Ирресом, который ругался, поминал бывшего друга страшными и не всегда ясными для Лирки словами и время от времени окликал «голос разума». На этот голос они и шли.

И вышли к высокому, высохшему обомшелому дереву с подчистую обломанными ветвями.

Чуть позже стало ясно, что это и не дерево вовсе.

— Шпиль храма, — подселенец обнюхал цветастую «кору». — Значит, под нами крыша.

Сразу стало неуютно. Неуютно от мысли о могуществе времени, которое утянуло под землю огромный храм. А по словам Ирреса тот был очень велик.

— Вряд ли здесь есть то, что вы ищите, — с печальным вздохом произнёс голос разума. Он будто бы одновременно шёл с разных сторон, только для Ирреса его звучание имело определённый источник. — Он часто приходил сюда, делился своими планами. И про яд тоже рассказывал. Но спрятал ли он противоядие где-то здесь, я не знаю.

— Ты-то и не знаешь, что делает твоя часть? — недоверчиво спросил Иррес.

Лирка отметила, что её друг нервничал и злился при общении с разумом Истаридана даже больше, чем когда пытался выискать безумного бога на берегу реки.

— Я всего лишь разум, мои возможности очень малы. Посмотри в алтарной части. Храм разграбили, но алтарь не трогали из страха, что там могу быть я. Но не думаю, что вы найдёт то, что ищите, здесь. Мне жаль.

— Не говори, что тебе жаль! — Иррес разъярённо оскалился.

Казалось, его выводил из себя уже спокойный, чуточку виноватый и очень смиренный голос бывшего друга. Лирка же чувствовала замешательство, ибо вообще не могла соотнести голос с тем мальчиком, которого видела в реке. Слушая говорившего, поневоле воображаешь взрослого, умудрённого жизнью мужчину.

— Зачем он подослал к Лирке своего паразита? Чего хочет добиться, сделав её… У-у-у, тварь! — Иррес не мог угомониться.

— Они не паразиты, — мягко поправил голос, — а просто мои… его спутники. Я не знаю его мысли. Мы слишком давно не вместе.

— Он мне отомстить хочет? — Иррес будто и не слышал.

— Не знаю, — но печаль в голосе показывала, что дух мог быть прав в своих подозрениях.

— Ты наконец скажешь, что не