Когда мотылек полюбил пчелу - Пеппер Винтерс Страница 156

Я не знала, как ему удавалось так хорошо прятаться, но когда я впервые закровоточила, я почувствовала на себе чье-то внимание, забираясь в реку. Тогда все и поняла.

Не знаю как. Этого я не могла объяснить.

Глубоко внутри меня увивался вокруг сердца и завязался на ребрах серебристый шнурок, который гудел тем же жаром, тем же потоком, который прошивал меня всякий раз, когда меня касался Дарро. Дух мой стал еще чувствительнее и внимательнее: мне становилось жарко, стоило только подумать о Дарро. Я тихонько молила о том, чтобы почувствовать то же, что чувствовал он. Узнать, что он скрывает.

Я знала, когда Дарро держался неподалеку.

Знала, когда они с Зетас отходили подальше. И знала, когда Дарро скучал по мне, потому что боль и горе разлуки сворачивались в моей такой же страдающей от одиночества груди.

Я пыталась добраться до Дарро, уговорить его остаться в деревне.

Я видела, как подходил к нему Лека в те редкие вечера, когда Дарро стоял на окраинах деревни. Охотник предлагал ему крышу над головой. Я наблюдала за тем, как Гият предложила Дарро новую одежду взамен волчьего меха, который он не снимал. Заметила, как Ния подносила к нему Натима, чтобы показать, как сильно вырос длинноногий олененок.

С ними Дарро разговаривал, пусть и недолго.

Он не убегал, если к нему подходил Солин, чтобы перекинуться парой слов. Не исчезал, когда некоторые охотники набирались храбрости и гладили Зетас.

Но я?

Меня он всегда сторонился. Дарро замирал, если я осмеливалась заговорить с ним, и отвечал коротко и холодно, словно больше не доверял себе рядом со мной.

Это причиняло мне боль.

Столько боли.

Отвлекало от уроков Солина и добавляло страданий: я надеялась однажды стать такой же мудрой мастерицей над лекарствами, как и Паллен, но у меня вряд ли получится. Неважно, что я каким-то неведомым образом смогла призвать деревья и цветы своею лунной кровью. И Паллен зря сидела со мной часами, подавая мне разные семена и травы, чтобы проверить, смогу ли я вырастить их одной силой мысли.

Ни с одним заданием я не справилась.

Когда Паллен рассказывала мне о возможностях того или иного корня или стебля, знания попросту не задерживались в моей голове. Я постоянно путала ядовитые части растения с теми, что лечили. И способность моя чувствовать жизнь и видеть едва заметное сияние аур, что постоянно пульсировала у меня в голове в последнее время, никак не помогала мне в запоминании полезных свойств и рецептов.

Мне хотелось сказать Солину, что я ошиблась, решив стать целительницей. Признаться, что чем дольше я занимаюсь с Паллен, тем больше разум мой путается. Я ничего не запоминала.

Но гордость не давала мне это сделать. Солин казался таким счастливым и довольным.

Каждый вечер перед тем, как лечь спать, Солин спрашивал меня о том, чему я научилась. Он кивал и хвалил меня, показывал свой пепел, масла и высушенные травы, которые по-своему реагировали на огонь и которые он использовал в разных случаях, а потом забирался под меховые одеяла и крепко засыпал.

Я лежала без сна в ночи, прислушиваясь к треску большого костра и успокаивающему ритму дыхания чтеца огня. Каждая частичка моего тела горела желанием уйти.

Кровавые узы не давали нам с Солином как следует помириться.

Неважно, сколько времени прошло. Неважно, сколько я всего выучила… я не переставала думать о том, чтобы убежать в травяное море и найти Дарро.

Уснуть рядом с ним под безбрежным, усеянным звездами небом. Коснуться его, поцеловать и…

– Ты в порядке? – Олиш помахал рукой у моего лица и усмехнулся. – Ты только что покачнулась.

Олиш всегда оставался целителем – он тут же коснулся моей брови.

– А я ведь предупредил Солина, что он слишком многого от тебя требует. И слишком быстро. Я вижу, как ты проводишь дни, Руна. Ты никогда не стоишь на месте, вечно учишься, вечно пытаешься помочь жителям деревни, готовая войти в огонь и передать ему множество просьб.

Я улыбнулась и чуть отпрянула от его руки. Он был прав.

Я привыкла к разговорам с огнем. С ним проще было говорить от лица кого-то другого: так я могла сосредоточиться на чужом горе, а не на своем. Я передавала чужие слова, и никто не судил меня, не находил во мне недостатков.

Я снова посмотрела на Олиша и на этот раз улыбнулась ему по-настоящему, пусть сердце немного и екнуло.

– Зато я всегда при делах. И я не против.

– Занимаешь мысли, чтобы не думать о мужчине, который отказывается с тобой говорить? Или о своей неизбежной свадьбе с другим мужчиной, который вечно тебя донимает?

Я замерла.

За прошедший месяц Актор стал совсем невыносим. С каждым прохладным утром, с каждым вечером, пронизывающим клан до костей – теперь мы собирались вокруг костра, чтобы согреться, а не ради его света, – Актор все больше уверялся в нашем совместном будущем.

В первые несколько дней после угроз Дарро Актор избегал меня. Он скорбел по Кивве и берег больную ногу, подарив мне передышку. Я совсем зря поверила в то, что освободилась от его настойчивого внимания. Но потом нога его зажила, а горе от смерти Киввы рассеялось. И теперь Актор слишком часто находил меня.

Он провожал меня с уроков Паллен на уроки Солина, все еще немного прихрамывая после встречи с клыками Салака. Актор подружился с Натимом, так что олененок теперь был для меня таким же предателем, как и Син. Актор постоянно подавал мне поднос с едой – первой после Трала и Типту, которые забирали полагающиеся лидерам порции. Сын вождя, конечно, не знал о моем отвращении к мясу.

Ему было все равно, что я не заговаривала с ним по своей воле и всегда отказывалась от предложенной им еды. Он никогда не злился и всегда возвращался на следующий день, снова провожал меня на уроки, будто отказы мои однажды сами по себе испарятся – нужны лишь время и целеустремленность.

Но вот что было хуже всего: в те дни, когда Актор провожал меня от лупика к лупику, всегда осторожный, неопасный и почтительный, Дарро не показывался.

И это причиняло мне невыносимую боль.

Тот факт, что Дарро, похоже, больше не хотел меня… я втянула ртом воздух и потерла грудь, в которой ныло сердце.

– Руна… что у тебя болит? – мягко спросил Олиш, его синие глаза светились тревогой.

Я