Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли Страница 133

— Переходим к последнему представлению!

Зал снова погружается во тьму. Следом раздаётся уже знакомый стук подошв по деревянным доскам, а затем вновь вспыхивают прожекторы. Один освещает колонну, к которой привязана Лав: теперь уже без капюшона на голове, но с заклеенным широкой серебристой лентой ртом. Другие выхватывают из темноты новых актёров.

На этот раз мужчину и женщину. Кажется, Феспис и Талия.

— Помните: пол актёров не обязательно совпадает с полом тех, кого они изображают, — нараспев напоминает распорядитель игры. — Давайте, ребята. Покажите всё, на что способны.

Феспис и Талия идут.

По кругу.

Ни на секунду не переставая наблюдать друг за другом, изучая каждую мелочь. Они продолжают двигаться, а свет над ними играет с их силуэтами, рождая гипнотические тени и блики. Они присматриваются друг к другу так, словно ещё не решили, кто здесь добыча, а кто охотник.

— У меня такое чувство, будто вы хотите меня убить, — произносит Талия с коротким смешком.

— Всегда приятно иметь дело с сообразительными людьми.

Талия отступает, не прекращая кружить, словно эти лишние несколько шагов способны спасти её от судьбы, которая, похоже, уже предрешена.

— Я решил дать тебе десять минут, — продолжает он.

Десять, — кричит голосок у меня в голове.

Но почему?

Десять. Выпавшее число, кресло, на котором сидела Лав.

Десять. В мутных воспоминаниях я вижу Люцифера: он улыбается мне и называет меня так, но я уже не могу вспомнить звук его голоса.

Может, я просто схожу с ума, а всё это — совпадения.

— Можно хотя бы узнать, почему вы хотите меня убить? — снова спрашивает Талия.

Феспис прекращает свой танец точно под светом прожектора. Раскидывает руки к небу.

— Ты знаешь.

Талия тоже замирает.

— Я знаю?

— Ты знаешь то, чего знать не должна.

— Боюсь, вам придётся выражаться конкретнее.

— Ты знаешь о Гермесе.

— Я знаю о Гермесе?

— Ты знаешь то, чего не должна знать.

— Я ничего не знаю.

— Ты знаешь достаточно, чтобы быть опасной. Угрозой, которой нельзя позволить прожить ни секунды больше.

— Я не понимаю, клянусь.

Они перебрасываются репликами с бешеной скоростью. Говорят, не переводя дыхания, не оставляя между фразами ни единой паузы. Будто дерутся, нанося удары, только вместо кулаков у них слова.

Слова, которых я не понимаю.

— Если я представляю опасность… — Талия разглаживает одежду. — Почему просто не уволить меня? Вы можете выгнать меня и отправить на другой конец света.

— Потому что только твоя смерть позволит мне спать спокойно, разве ты не понимаешь? Я могу отправить тебя хоть за десять миллиардов километров отсюда, и всё равно ты останешься проблемой. Навязчивой мыслью, которая застревает в голове и никак не хочет уходить.

Голосок у меня в голове становится громче.

Десять миллиардов…

Нет, я схожу с ума. Это совпадения. Это…

Дерьмо.

— Тогда сделайте это, — заявляет Талия и театральным жестом словно предлагает ему себя. — Убейте меня. Сейчас. Здесь. Быстро. Чего вы ждёте?

Феспис запрокидывает голову и от души смеётся.

— О нет, я сам этого делать не стану. Зачем пачкать руки, если можно превратить всё в развлечение?

— Что вы имеете в виду? — запинается она.

— Я имею в виду, что сейчас ты пойдёшь со мной, и мы сыграем в одну игру.

Мне больше не нужно смотреть представление.

Двое актёров продолжают играть, но я отключаюсь от их голосов и остаюсь наедине со своими мыслями. Они мечутся, бешено гонятся одна за другой, сталкиваются, пока не сливаются в сплошной хаос.

На меня обрушиваются истины — одна за другой, столько сразу, что я не знаю, с какой начать, за какую ухватиться.

Феспис и Талия изображают Кроноса и Люцифера.

В этом я не сомневаюсь.

Это та самая ночь, когда мы играли на том поле и мне пришлось пожертвовать его жизнью.

Люцифер узнал о Пандоре.

Кронос убил его не только для того, чтобы наказать меня за то, что я не выполнял свои обязанности на Олимпе.

Люцифер выяснил, что я часть Пандоры. Вот почему Кронос во что бы то ни стало хотел от него избавиться. А игра со мной была наказанием за то, что я не работал так, как ему хотелось.

Но как Люцифер это выяснил?

И как мой отец понял, что он знает?

Я даже не жду вопроса от распорядителя игры. Просто выдаю ответ, чтобы как можно скорее спасти Лав.

— Это Кронос и Люцифер.

Рядом Тимос издаёт удивлённый хрип.

— Герм, ты уверен? Ты ведь даже не…

— Уверен.

Даже с расстояния в несколько метров мне кажется, будто я вижу глаза распорядителя, скрытые за маской, за этими двумя крошечными прорезями.

Он молчит.

Не шевелится.

Оставляет нас висеть в неизвестности, ожидающими приговора.

Наконец он делает единственное движение. Поднимает руку и долго чешет затылок, а затем начинает мычать себе под нос, всё громче и громче.

— Ну что ж, один мертвец из трёх — всё равно неплохой результат. Могло быть гораздо хуже, Гермес. Поздравляю.

Ему достаточно одного движения рукой, чтобы приказать своим людям освободить Лав, но Тимос не ждёт ни секунды. Он бросается к подножию колонны, готовый поймать сестру в объятия. И никому больше не позволяет даже прикоснуться к ней.

Распорядитель игры выходит в центр сцены. За его спиной выстраиваются четверо актёров, участвовавших в представлении. Все одновременно кланяются, словно благодарят рукоплещущую публику.

Но перед ними — только тишина и ошеломлённые взгляды.

Актёры уходят. Немезида уже исчезла.

Когда двое Лиакос возвращаются ко мне и игра окончательно заканчивается, кажется, к ним вернулась прежняя дерзость. Нис уже вернулся к нашей семье, которая, напротив, не решается даже пошевелиться из страха, что кто-нибудь из снайперов на трибунах откроет огонь.

— Ты ведь понимаешь, что ЦРУ скоро будет здесь и повяжет вас всех до единого? — спрашивает Тим.

Распорядитель поворачивается спиной к зрительному залу, чтобы смотреть только на нас. — Не надо, Тимос.

В том, как он это просит, есть что-то странное. Будто за словами скрывается какой-то смысл, который мы никак не можем уловить.

Распорядитель игры поправляет капюшон туники и, пользуясь этим движением, слегка приподнимает маску, закрывающую лицо.

Отводит её ровно настолько, чтобы мы увидели половину лица.

Два знакомых глаза.

Розоватые губы.

Светлая прядь волос.

Холодное выражение лица.

Лицо моей матери, Реи Лайвли.

Прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать, она снова прячется и прикладывает указательный палец к губам. Потом запускает руку в складки одежды, совершая двусмысленные, нарочито театральные движения.

— Но… —