Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли Страница 128

Фигура разводит руки в стороны: — Добро пожаловать! Эта игра называется Апотимпанизм.

Я подаюсь к Локи, не в силах повторить это вычурное название.

— Общество в Древней Греции опиралось на два ключевых столпа: стыд и вину. Им правил страх перед судом богов и осуждением сограждан, передававших из поколения в поколение «героические» ценности. Эти ценности, будучи усвоенными, укрепляли чувство принадлежности к общине, блокируя негативное или «антигероическое» поведение, — вещает голос.

Повернувшись к Локи с намерением кратко пересказать услышанное, я замечаю, что Лав уже опередила меня: она проворно переводит каждое слово на жестовый язык.

Незнакомец начинает мерно шагать взад-вперёд по заброшенной сцене:

— Апотимпанизм являлся одной из форм смертной казни в Афинах. Его применяли к самым опасным преступникам: изменникам, святотатцам и убийцам — особенно к тем, кто бросал вызов богам или общественному порядку. Жертву прибивали к доскам, и смерть наступала медленно и мучительно — от истощения, жажды и лишений.

Я с трудом сглатываю слюну: — Прелестно.

— Нашим игроком, разумеется, становится Гермес, — продолжать вещать ведущий, а затем указывает на меня театральным жестом. Его рука обтянута белой перчаткой, а пальцы едва заметно шевелятся, зазывая меня подняться.

После короткого колебания я вздыхаю и поднимаюсь на ноги. При этом движении я чувствую, как пальцы Локи на миг касаются моей руки — едва ощутимым, коротким импульсом.

По боковой лестнице я поднимаюсь на сцену и замираю, когда маска делает мне знак остановиться.

— Кто ты такой? — спрашиваю я.

Тот лишь пожимает плечами: — Всего лишь мастер игры, никто важный. Тебе стоит спросить, кто… она. — Он вытягивает руку вперед, указывая в точку высоко над балконами зрительного зала.

Прожектор вспыхивает, выхватывая из тьмы новую фигуру. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть женское лицо с суровым выражением и белым каре. Впрочем, любые внешние детали теряют значение в ту секунду, когда она поднимает руки и демонстрирует то, что держит: лук с заправленной стрелой.

— Немезида, — поясняет мастер. — Греческая богиня карающего правосудия, мести и божественного возмездия. Её имя происходит от греческого глагола némo, что означает «распределять» или «воздавать», и символизирует её роль в восстановлении баланса и наказании за излишества — особенно за гордыню и заносчивость.

Немезида спускает тетиву, и стрела, уже зафиксированная в позиции, пулей летит в нашу сторону. Мастер игры держит руки широко разведёнными. Стрела вонзается ровно в его левый рукав, заставляя наблюдающую за этим семью сдавленно ахнуть.

— Снайперская точность, — говорит он. Затем приподнимает балахон, демонстрируя руку — на ней нет ни единой царапины.

— Что за клоунада, — комментирует Тимос; его взгляд непрерывно метается между сценой и тем местом, где его заставили сбросить арсенал.

— Однако трём людям, привязанным к колоннам, подобное милосердие не грозит. Немезида не промахнётся и вонзит стрелы прямо в их сердца, если Гермес проиграет эту игру.

— Так объясни мне, сука, как играть, и завязывай с этим дешевым балаганом! — шиплю я.

Незнакомец закидывает голову назад и разражается хохотом. Голос выходит искажённым, почти визгливым, заставляя меня зажать одно ухо.

— Шоу только начинается, Гермес! Не бойся, будет весело. Настолько весело, что мы решили дать тебе напарника по игре, с которым ты сможешь консультироваться. Кого-то, кто крайне близок к театральному искусству, знаешь ли…

Я вижу, как лицо Хейдеса каменеет.

— Дионис был также покровителем театра и драматических представлений. Великие Дионисии, проводившиеся в его честь, являлись главными театральными празднованиями древних Афин, где ставились трагедии и комедии.

Нис, сидящий во втором ряду, замирает с флягой вина в руке на полпути к рту: — Чего?

— Дионисос, поднимись на сцену. Ты будешь единственным и неповторимым советником своего двоюродного брата Гермеса на протяжении всей игры. Твоё слово не станет окончательным, но ты сможешь помогать ему принимать решения.

— Зашибись, как раз тот самый бухой долбоёб, который ни хрена не соображает, — бурчу я себе под нос.

Тим сгребает Ниса за отвороты пиджака и поддёргивает его с кресла — разумеется, под яростные вопли моего кузена: — Это костюм Prada, легавый! Не мни мне шмотки!

Он высвобождается из его хватки и направляется к нам сплошной шатающейся походкой. Оказавшись со мной бок о бок на сцене, он принимает скучающий вид:

— Ну и в какую игру играем, замаскированная залупа?

За спиной мастера игры то, что осталось от театрального занавеса, слегка колышется, и я выхватываю взглядом четыре разные пары обуви. На сцену ступают четыре новые фигуры — стук их подошв по деревянному полу остаётся единственным звуком, оглашающим зал, пока не воцаряется тишина.

— Это наши актёры. Двое мужчин и две женщины. Они будут меняться от сцены к сцене. Впрочем, их реальный пол не всегда будет совпадать с полом персонажа, которого они изображают, — поясняет мастер игры.

На всех четырёх актёрах надеты одинаковые маски: матово-белые у мужчин и чёрные у женщин; длинные волосы двух женских фигур позволяют легко отличить их от мужских. Одеты они в такие же чёрные балахоны, как и мастер игры.

— Феспид и Протей, — объявляет он, и двое мужчин синхронно кланяются. — Феспид из Икарии, согласно традиции, считается самым первым актёром в истории. Говорят, именно во время празднеств Дионисий он первым выделился из хора, изобретя саму суть актёрства и форму декламации.

Феспид делает шаг вперёд, давая публике возможность рассмотреть себя. Непослушные каштановые кудри спадают сверху на его маску.

— Протей, — продолжать ведущий, и двое актёров меняются местами. — Протей был морским божеством, известным своей способностью менять облик — подобно тому, как актёр меняет личины в зависимости от роли. Его дар к трансформации делает его фигурой, символически связанной с искусством перевоплощения.

После прощального поклона двое отступают в сторону, уступая место женщинам.

— Среди девяти муз — божеств греческой мифологии, дочерей Зевса и Мнемосины, считавшихся вдохновительницами искусств и наук, — перед нами Талия и Мельпомена.

Та, что, как я полагаю, изображает Талию, заходится в грациозном пируэте, и её светлые волосы взметаются вокруг вслед за движением.

— Талия была музой комедии и буколической поэзии, тогда как Мельпомена покровительствовала трагедии. — У последней прямые, острые чёрные волосы до подбородка, а передвигается она подчёркнуто неестественными, топорными движениями.

Все четверо отбивают театральный поклон, прежде чем отойти в сторону после представления.

Я не удерживаюсь от сокрушённого, недоверчивого фырканья: — Что, Уилл Смит и Брэд Питт не вписались в ваш бюджет?

Нис пихает меня локтем в бок: — Обожаю Уилла.

— Всего будет разыграно