Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik Страница 126

Как это вообще произошло? В какой момент? За каким столом, в какой таверне, после какого количества выпитого эля два лучших друга решили, что сестра одного из них — подходящий объект для спора? Я представила эту картину: они сидят в «Трех Вепрях», или в «Золотом Драконе», или в какой-нибудь другой забегаловке, где любят собираться студенты боевого факультета. Райан, мой красавчик-брат с вечной усмешкой на губах, и Лайам, наследник древнего рода, с ленивым прищуром серых глаз. Они пьют, смеются, обсуждают девчонок, и тут Райан говорит:

— Спорим, ты не сможешь влюбить в себя мою сестру? Она же недотрога. Книжный червь. Целительница. Ее кроме трав и заклинаний ничего не интересует.

— Спорим? — Лайам поднимает бровь, и в его глазах загорается тот самый опасный огонек. — И на что спорим?

— На желание. Любое. В пределах разумного, конечно. Но предупреждаю: она крепкий орешек. Все твои обычные штучки не сработают. Она не из тех, кто ведется на смазливую мордашку и сладкие речи.

— Принято. — Лайам протягивает руку, и они скрепляют пари рукопожатием. — Через месяц она будет моей. А с тебя — желание. И учти, Райан, я умею загадывать желания.

Я тряхнула головой, отгоняя это видение. Оно было слишком реальным. Слишком похожим на правду. И от этого становилось еще больнее. Я поплотнее закуталась в свою легкую накидку — тонкую, шелковую, совершенно не приспособленную для ночных прогулок по осеннему городу, — и пошла дальше. Холод пробирал до костей. Ветер, который днем был просто прохладным, теперь стал колючим, пронизывающим, он задувал в рукава, забирался под воротник, леденил кожу. Но я почти не чувствовала его. Вернее, чувствовала, но где-то далеко, на периферии сознания. Холод внутри был сильнее. Он шел откуда-то из солнечного сплетения и расползался по всему телу, как яд, как отрава, как медленная, мучительная смерть. Это был холод предательства. Холод осознания. Холод разрушенных иллюзий.

Каждое его слово, которое я когда-либо слышала, теперь всплывало в памяти, окрашенное новым, отвратительным смыслом. Я прокручивала их, как заезженную пластинку, и с каждым повтором они резали все глубже.

«Ты не такая, как все, Эйра. Ты особенная. Я никогда не встречал никого похожего на тебя.» — Это была ложь. Отработанная фраза из арсенала соблазнителя. Сколько раз он говорил это другим девушкам? Десять? Двадцать? Сто?

«Когда я с тобой, я забываю обо всем. Обо всех этих дурацких обязанностях, о титуле, о семье. Есть только ты.» — Тоже ложь. Он не забывал. Он помнил о пари. Помнил каждую секунду. Каждый его шаг был просчитан, каждое слово — выверено.

«Я хочу поцеловать тебя по-настоящему, Эйра. Не так, как в прошлый раз. Не для вида. А так, чтобы ты почувствовала — ты для меня целый мир.» — Ложь, ложь, ложь. Это был не поцелуй чувств. Это был поцелуй игрока, который приближается к финишной черте. Поцелуй-галочка в воображаемом списке достижений.

А тот вечер в саду? Когда он прижал меня к старой яблоне — грубо, порывисто, страстно, — и поцеловал так, что у меня подогнулись колени, а мир перевернулся и рассыпался на миллионы сверкающих осколков? Я ведь тогда подумала: «Вот оно. Вот то самое. То, о чем пишут в книгах. То, о чем поют барды. То, ради чего стоит жить.» Я была готова отдать ему все. Всю себя. Без остатка. А он в этот момент, наверное, думал: «Ну вот, еще пара таких поцелуев — и можно требовать с Райана желание.» Может, даже мысленно потирал руки.

Я остановилась у фонтана на центральной площади. Того самого фонтана. Наша скамейка. Наш фонтан. Наше место. Здесь все было «нашим» — и все теперь было отравлено, заражено ложью, как чумой. Я опустилась на холодный каменный бортик, провела ладонью по шершавой поверхности. Фонтан не работал — его отключали на ночь, и вода в чаше стояла темная, неподвижная, как застывшее стекло. В ней отражались редкие звезды — бледные, далекие, равнодушные. Я смотрела на них и вспоминала, как мы сидели здесь вдвоем во время нашей первой прогулки. Первой настоящей прогулки, не в библиотеке, не в аудитории, а здесь, на свежем воздухе, как обычная пара. Он рассказывал мне о своем детстве — о том, как рос в огромном, холодном поместье, как редко видел родителей, как его единственным другом был старый садовник, учивший его различать травы. Я тогда слушала, затаив дыхание, и думала: «Боже мой, какой он одинокий. Как ему не хватало тепла. Я должна дать ему это тепло. Я должна его спасти.» Какая наивность! Какая несусветная, идиотская, детская наивность! Не он нуждался в спасении. Я нуждалась. В спасении от него. От его лжи. От его игры. От моей собственной глупости.

Я обхватила плечи руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, не сдерживаясь, не заботясь о том, как выгляжу и кто может меня услышать. Слезы текли ручьями, горячие и соленые, они обжигали обветренные щеки, капали на шелк платья, оставляя темные пятна. Я рыдала так, как не рыдала с самого детства — с того дня, когда нам сообщили о смерти родителей. Тогда меня держал за руку Райан, и я думала, что нет ничего страшнее этой потери. Теперь я теряла не человека — я теряла веру. Веру в людей. Веру в любовь. Веру в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не как разменная монета в чужой игре. И эта потеря была, пожалуй, страшнее.

Сколько я так просидела — час? Два? Три? Время потеряло всякий смысл. Оно текло мимо, как вода в неработающем фонтане, как звезды на небе, как мои слезы — непрерывно, неумолимо, безразлично. Я то затихала, то начинала рыдать с новой силой, когда очередное воспоминание накатывало особенно остро. Вспомнила, как он впервые взял меня за руку — случайно, как мне тогда показалось, в библиотеке, когда мы вместе тянулись за одной книгой. Наши пальцы соприкоснулись, и он не отдернул руку, а наоборот — задержал, чуть сжал и посмотрел на меня так, будто это прикосновение значило для него не меньше, чем для меня. Ложь! Все было подстроено! Он знал, что я пойду в библиотеку — выяснил мое расписание, вычислил мои привычки, — и устроил эту «случайную» встречу. А книга,