Жена – калека дракону (не) нужна - Кристина Юрьевна Юраш Страница 12

— Госпожа сказала, что сама всё объяснит.

Мама вошла ближе к вечеру. Когда солнце уже село, окрасив небо в грязно-фиолетовые тона.

Глава 20

На ней было тёмно-синее платье, которое она обычно надевала для визитов в банк или к нотариусу. Платье строгого покроя, без лишних украшений. Волосы были аккуратно уложены, ни один волосок не выбился. На щеках лежал лёгкий румянец.

Она выглядела уставшей. И довольной. Удовлетворенной женщиной, которая решила сложную задачу.

— Как ты себя чувствуешь, милая? — спросила она, подходя к кровати.

Слово «милая» напоминало теплое прикосновение ладони.

— Ты… ты отправила письмо? Когда приедет магистр Вейрен?

Мама сняла перчатки. Очень медленно. Палец за пальцем. Сначала большой, потом указательный. Каждое движение было выверенным, театральным.

— Он не приедет.

Я смотрела на неё. Ждала продолжения. Шутки. Оправдания.

— Почему? — вздрогнула я. — Он занят? У него все расписано на годы вперед?

— Магистр Вейрен не приедет, потому что мы не можем позволить себе его услуги.

— Теперь можем, — сказала я тихо. — У нас же есть деньги.

Она положила перчатки на стол. Рядом с флаконом обезболивающего.

— Я бы не сказала, — уклончиво произнесла мама. — Мы пока не можем их себе позволить.

Внутри всё похолодело. Холод прошел сквозь кожу, сквозь мышцы, добрался до самых костей.

— Где деньги? — спросила я, чувствуя, как холод сковывает пальцы.

Мама вздохнула. Так тяжело, словно я вынуждала её говорить о чём-то неприличном, грязном. Она отвернулась, глядя на пустые прямоугольники на стене.

— Я отдала их Эвелин. Твоей сестре они сейчас очень нужны!

Я услышала слова. Они прозвучали четко, ясно. Но мозг отказывался их принимать. Они не складывались в смысл.

— Что ты отдала? — прошептала я, растягивая слова.

— Компенсацию, — произнесла мать, словно готовилась к этому разговору.

— Всю? — задохнулась я. — Все сто пятьдесят тысяч⁈ Ты отдала сестре⁈

— Почти всю. Часть пришлось потратить на срочные семейные нужды и старые счета. Налоги, долги отца…

— Сколько ты отдала Эвелин?

— Сто двадцать пять тысяч. Оставалось еще двадцать пять, но мистер Ниддл потребовал погасить задолженность. И я погасила. Неудобно перед ним. Он столько ждал отсрочки, столько раз давал нам еще месяц…

Мир не дрогнул. Потолок не рухнул. Комната не наполнилась огнем. Мама стояла возле моей кровати, такая же, как всегда. Высокая, прямая, в своем синем платье. На стене по-прежнему темнели пустые прямоугольники от проданных картин.

Только я почему-то перестала дышать. Воздух застрял в легких, став твердым, как камень.

— Это были деньги на моё лечение.

— В документах было написано: на лечение, содержание и возмещение ущерба семье, — произнесла она спокойно, цитируя бумагу, которую, вероятно, перечитывала десятки раз, оправдывая себя.

— Получается, что я — ущерб семье? — спросила я, уцепившись за эту фразу.

— Не передёргивай мои слова, Флорис, — сухо произнесла мама.

— Лекарь сказал, что у меня есть шанс. Главное — начать лечение как можно быстрее! — вспылила я.

— Он сказал, что ты, вероятнее всего, не сможешь ходить. Вероятнее всего.

— Вероятнее всего — не значит никогда! — закричала я.

— Флорис, послушай себя. — Она повысила голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты предлагаешь выбросить огромное состояние ради слова «возможно». Возможно, да, а возможно, нет! Тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Твой отец уже вложился в одно сомнительное предприятие. И что из этого вышло?

Она обвела взглядом пустые стены.

Глава 21

— Сомнительное предприятие⁈ Это мои ноги! — крикнула я. Голос сорвался, стал хриплым. — Это моя жизнь!

— А у твоей сестры трое детей! — воскликнула она, словно это был неопровержимый аргумент, снимающий с неё всю ответственность. — Её дом собирались отобрать. Ты представляешь, какой это позор? Дети оказались бы на улице! Нищие! Без крыши над головой!

— Пусть её муж перестанет играть! — выпалила я.

— Не будь жестокой. Эвелин и так наказана своим браком.

Я смотрела на мать. На женщину, которая родила меня. Кормила. Учила ходить.

— А я чем наказана?

Она отвела глаза. Впервые за этот разговор она не выдержала моего взгляда.

— С тобой произошло несчастье.

— И поэтому деньги, выплаченные за это несчастье, нужно отдать Эвелин? — закричала я так, что задрожали стекла в окнах.

— Твоя бедная сестра очень страдает. К тому же у нее дети! Ты о них подумала? Ты должна быть великодушной! Ей сейчас эти деньги нужнее.

Кажется, именно в этот момент что-то во мне сломалось. Не позвоночник. Тот уже был сломан. Сломалось что-то другое. То, что до сих пор продолжало ждать от неё невозможного. Надежда на материнскую любовь. На защиту. На справедливость.

— Нужнее? — переспросила я. Голос стал тихим, ледяным.

— Её семью, её честь и репутацию ещё можно спасти, — пояснила мама, глядя на меня так, словно не ожидала от меня такой реакции.

— А меня что? Нельзя? — процедила я сквозь зубы.

Мама молчала. Её губы плотно сжались.

— Ответь! — добавила я, глядя ей прямо в глаза.

— Не заставляй меня произносить жестокие вещи, — прокашлялась она. — Тебе очень неприятно будет их слышать. Поэтому лучше подумай, что ты хочешь на ужин?

— Ты уже их произносишь. Каждым своим словом, — прошептала я, чувствуя, как меня трясет.

Она сжала губы еще сильнее, побелев. И тут в ее глазах вспыхнула решимость.

— А теперь подумай сама! С тобой несчастье уже произошло. Факт свершился. А жизнь Эвелин ещё можно вернуть в прежнее русло. Вернуть достоинство. Дом.

— Моё лечение тоже могло вернуть мою жизнь! — закричала я в ответ.

— Могло. А могло не вернуть. Ты предлагаешь поставить под угрозу троих детей ради сомнительной возможности? Ради того, чтобы ты, возможно, сделала пару шагов? Даже если ты будешь после этого ходить с тростью, хромая на обе ноги, как тётя Дженнифер, когда её разобрал паралич, у тебя не будет ни единого шанса выйти замуж!

— Но у меня будет шанс выйти на улицу! — спорила я. Хотя в душе я понимала, что деньги потрачены. И спорить уже бессмысленно. Но боль и злость рвались