Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт Страница 11

— Ну, купец, — сказал он. — Ну, удружил. Вот это — разговор. Вот это — по-нашему. По-казачьему. По-уральскому. По-настоящему.

Василий смотрел на Ветрова. Молчал. Глаза горели. Не от золота. Не от похода. От — неё. От Аглаи. Которую он не видел. Но которая — уже была. В его голове. В его сердце. В его будущем. Которое — после похода. После золота. После — свадьбы.

— По рукам, — сказал сотник. Протянул руку. Ветров посмотрел на неё. Долго. Потом — пожал. Крепко. Как умеют только купцы. Как умеют только казаки.

— По рукам, — сказал Ветров. — После похода. После золота. Тогда — свадьба.

— После похода, — кивнул сотник. — После золота. Тогда — свадьба.

Они выпили. Ещё. И ещё. И ещё. За поход. За золото. За свадьбу. За — всё. За — жизнь. Которая — после. Которая — будет.

Сотник ушёл. Васька — за ним. Ветров остался. За столом. С вином. Он сидел. Долго. Пил. Мечтал. О походе. О золоте. О том, как он вернётся. С добычей. С богатством. Как все ахнут. Как все зауважают. Как он докажет. Всем. Всему миру. Что он — не дурень. Не болтун. Не одержимый. А — купец. Настоящий. Удачливый. Богатый. И — свадьба. Большая. Шумная. На всю станицу. С музыкой. С песнями. С плясками. С вином. С пирогами. С — всем. Как у людей. Как — надо. Как — хорошо. Как — по-настоящему.

Он выпил. Ещё. И ещё. Потом встал. Пошёл домой. Пьяный. Счастливый. Одержимый. Как всегда. Как — надо. Как — хорошо. Как — по-настоящему.

А дома его ждала жена. Елена Дмитриевна. У окна. Смотрела на дорогу.

Аглая-Таисья в это время лежала в доме ведьмака. В двух днях пути. И не знала. Ни о чём. Ни о сотнике. Ни о Ваське. Ни о свадьбе. Ни о том, что отец её — уже отдал. Не спросив. Не сказав. Просто — отдал. Как вещь. Как товар. Как — долю. После похода.

Она лежала и смотрела в потолок. И думала о нётом. Что у нее снова есть отец, мать, братишки, сестрёнки О том, что они там. В станице. Ждут. Живут.

Она закрыла глаза. И заснула. Без снов. Без боли. Просто заснула.

Глава 4. Первый урок.

Утро выдалось серое. Не хмурое, не дождливое — затянутое ровной пеленой, как это часто бывает на Урале в конце мая. Свет сочился сквозь неё мягко, без теней, и оттого казалось, что время остановилось. Я проснулась рано, сама, и встала.

Ноги держали. Слабо, но держали. Я прошла до окна, оперлась о подоконник. За окном стоял лес. Сосны, туман, тишина. Я дышала полной грудью — без боли, без огня, без жара. Дышала, и это было счастье. Маленькое, но счастье.

После бани тело стало другим. Лёгким, чистым, живым. Как будто жаба вышла вся, до конца. Как будто вода смыла не только пот, но и боль, и слабость, и страх. Я уже ходила сама. По дому, по двору. Медленно, осторожно, но ходила. И с каждым днём всё увереннее, всё смелее, всё лучше.

Дверь скрипнула. Вошёл Арсений. В руках ведро воды. Поставил у порога, глянул на меня. Карий глаз тёплый, зелёный холодный, белая прядка на лбу. Смотрел дольше, чем нужно. Потом отвёл взгляд резко, будто обжёгся.

— Ходишь? — спросил он. — Добро.

— Хожу, — ответила я. Голос хриплый, но уже не чужой.

— Далеко не уходи. Пока по дому, по двору. К реке не смей, там течение. Снесёт, и поминай как звали.

— А когда можно? — спросила я.

— Когда сил наберёшься, тогда и можно. Всё можно. А пока по двору ходи, туда-сюда. Как маятник. Чтобы тело помнило, чтобы ноги не забыли, что такое жить.

Я умылась. Вода обожгла лицо. Колодезная, с запахом железа. Хорошо. Потом села за стол. Он дал кашу, гречневую, с маслом. И чай с травами. Горький. Я ела медленно, но ела. Знала: надо.

После завтрака он поднялся.

— Пойду по делам, — сказал он. — Травы надо собрать. Пока солнце. Потом дождь будет. К вечеру. Чую.

Он взял мешок, посох, вышел. Дверь за ним закрылась. И стало тихо. Так тихо, что я услышала, как дышит дом. Как потрескивают половицы. Как где-то за печкой возится мышь. Как за окном, в лесу, перекликаются птицы — негромко, осторожно, будто боятся кого-то разбудить.

Я осталась одна.

Села на лавку, у печи. Грелась. Смотрела на огонь. Маленький, живой. И думала. Обо всём. О жизни, о смерти, о нём. О нас. О будущем, которого нет. Но которое будет. Обязательно. Потому что верила. Потому что хотела. Потому что ждала.

И тут скрип. Где-то в углу, за печкой. Я вздрогнула, обернулась. Никого. Пусто. Только тень, только мрак, только тишина. Я замерла. Прислушалась. Скрип повторился. Потом ещё. Потом шорох. Будто кто-то маленький ходит. Будто кто-то старый. Будто кто-то свой.

Я смотрела в угол. Долго. Не дышала. И увидела.

Он вышел. Медленно. Из тени, из мрака, из ничего. Маленький, с ладонь, может, меньше. Мохнатый, серый. С бородой, с усами. Глаза — бусинки. Угольки. Живые. Настоящие. Наше. Русское. Уральское. Своё.

Он стоял и смотрел на меня. Долго, внимательно. И вдруг замер. Будто увидел что-то, чего не ждад, удивился.

— Ты... — сказал он. Голос был тонкий, шершавый, будто ветер в трубе. — Ты меня видишь?

— Вижу, — ответила я. — Вон ты. Стоишь. В углу. За печкой. Маленький. Мохнатый. С бородой.

Он открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. Потом почесал затылок. Потом посмотрел на меня.

Долго,внимательно,проверял,решал, верить или нет.Потом сказал:

— Ну и дела. Вот так дела. Сто лет тут живу. Двести. Может, больше. Никто меня не видел. Никто не слышал. Никто не замечал. А ты пришла. Девка. Молодая. Чужая. И видишь. И слышишь. И говоришь. Со мной. Как будто век. Знакомы. Тьфу ты. Чудище лесное. И впрямь чудище. Глаза-то. Глаза. Серые. Большие. Всё видят. Всё знают. Всё понимают. Ну и дела. Вот так дела.

Я не обиделась. Улыбнулась только. Потому что знала: он не злой, просто удивляется. Он старый всегда тут жил. Ему можно. Своим — всё можно. И слово. И шутку. И чудище лесное.

Я встала. Медленно. Подошла к столу. Взяла глиняную плошку. Налила молока. Из крынки. Того, что Арсений утром принёс. Отрезала хлеба. Корочку. Ржаную. Свежую. Положила в плошку. Туда где его место.

— Дедушка, — сказала я. Тихо. Ласково. — Не обессудь. Чем богаты, тем и рады. Молоко. Хлеб. Прими. Уважь. Не серчай.

Я с добром,уважением,