Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро Страница 11

— Здесь есть лечебня?

— Было всё. До падения.

Он прошёл вперёд, и связка ключей на его поясе тихо зазвенела. Дом отвечал ему скрипом, шелестом, едва заметным движением дверей. Одна открылась сама.

За ней оказалась комната с длинными столами, шкафами, каменной раковиной и узкими окнами, затянутыми корнями. На полках стояли склянки, коробки, свёртки трав. Большая часть покрыта пылью, некоторые сосуды треснули, но порядок угадывался сразу.

Лечебня.

Настоящая.

Не больница, конечно. Не процедурный кабинет. Но для этого мира — почти чудо.

— Тимоша на стол, — сказала я.

Северин — теперь я не могла думать о нём иначе — аккуратно уложил мальчика. Тот не проснулся, но застонал, когда повреждённая нога коснулась поверхности.

Я тут же проверила повязку.

Кровотечение остановилось. Температура была повышенной, но уже не такой страшной. Лесная гниль отступила — или спряталась. Плохо, что я не знала, как она ведёт себя дальше.

— Нужна чистая вода, — сказала я. — Не живая. Обычная. Кипяток. Чистые полотна. Свет. И что-нибудь съедобное для него, когда проснётся. Бульон идеально. Хотя после всего, что я видела, боюсь спрашивать, водятся ли у вас нормальные куры.

— Куры пока не разговаривают, — сказал Матвей.

— Уже хорошо.

Дом зашуршал.

В каменной раковине вдруг булькнула вода.

Кучер вскрикнул и попятился.

Я подошла осторожно, коснулась струи пальцами. Холодная. Прозрачная. Без запаха. На вид — обычная.

— Кипятить всё равно будем, — сказала я.

Где-то в стенах тихо скрипнуло. Очень похоже на недовольство.

— Не обижайтесь, — сказала я дому. — Санитарные нормы выше чувств.

Северин всё-таки улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

И эта улыбка неожиданно изменила его лицо. На секунду в нём стало меньше мрака и больше человека. Усталого, настороженного, но живого.

Я заметила.

Он заметил, что я заметила.

Улыбка исчезла.

— Матвей, — сказал он резко. — Периметр?

— Дом держит.

— Дом двадцать лет никого не держал.

— Сегодня держит.

— Сегодня он впустил чужую женщину с знаком Арвенна.

— Не называй хозяйку чужой.

Северин резко обернулся.

— Она чужая.

В комнате похолодало.

Даже вода в раковине будто стала течь тише.

Я медленно подняла голову.

— Не спорю. Я действительно здесь чужая.

Матвей виновато посмотрел на меня, но я подняла руку, останавливая.

— Чужая — не значит враг. Иногда чужой врач лучше местного палача.

Северин смотрел на меня тяжело.

— Ты не понимаешь, что значит знак на твоей груди.

— Тогда объясни.

— Не сейчас.

— Вы все в этом мире проходили один и тот же курс? “Как говорить загадками и раздражать окружающих”?

Матвей кашлянул.

Кучер из угла тихо сказал:

— Госпожа, мне кажется, они от рождения такие.

Я посмотрела на него с уважением.

— Видите? Черепно-мозговая травма, а мыслит ясно.

Кучер не понял, хвалят его или пугают, и снова замолчал.

Я занялась Тимошем.

Смыла кровь вокруг раны. Проверила швы. Снова наложила повязку — уже лучше, ровнее, чище. Дом, словно решив, что санитарные нормы всё же имеют право на существование, открыл в стене маленький шкафчик. Внутри лежали белые полотна, высушенные травы и тонкие металлические инструменты.

Я взяла один.

Похож на пинцет.

Старый, но почти чистый.

— Вот теперь мы начинаем цивилизованно разговаривать, — пробормотала я.

На дне шкафчика лежала тонкая стеклянная пластина. Когда я коснулась её, по поверхности пробежали зелёные линии. Они сложились в рисунок человеческого тела — схематичный, странный, но узнаваемый. Сосуды. Сердце. Лёгкие. А рядом — другой рисунок: дерево с корнями, повторяющими те же линии.

Я перестала дышать.

Человек и дерево.

Один принцип.

Разные тела.

— Хранительская таблица, — тихо сказал Матвей. — Таких больше не осталось.

— Это медицинский атлас, — прошептала я.

— Что?

— Ничего.

Я провела пальцем по зелёным линиям. В груди что-то откликнулось. Не магия — или я просто упрямо называла её иначе. Скорее понимание, внезапное и глубокое.

Лес болел не как место.

Как организм.

Если корни — сосуды, источники — сердце, дороги — нервы, то гниль была инфекцией. А поглощение земель — не нападением.

Лихорадкой.

Глухолесье росло, потому что пыталось вытолкнуть болезнь наружу.

И заодно пожирало всё вокруг.

— Ева, — сказал Северин.

Я вздрогнула.

— Ты опять назвал меня этим именем.

— Дом назвал первым.

— Нет. В сторожке ты сказал раньше.

Он замолчал.

Вот теперь в комнате стало по-настоящему тихо.

Матвей опустил глаза.

Старый дом чуть слышно заскрипел.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Северин не ответил сразу. Он подошёл к окну, за которым корни закрывали стекло, и коснулся пальцами чёрной древесины.

— Когда Арвенн пал, — сказал он наконец, — хранители оставили пророчество.

— Я уже не люблю это слово.

— Никто не любит пророчества, когда они начинают сбываться.

— Что в нём было?

Он повернулся ко мне.

Зелёные глаза казались почти чёрными.

— Когда лесная гниль дойдёт до сердца, а драконья кровь начнёт умирать, вернётся та, кто лечит не заклятием, а руками. Не королева, не воин, не маг. Женщина с чужой смертью за плечами и именем первого утра.

Я почувствовала, как холод проходит под кожей.

— И имя?

Северин произнёс тихо:

— Ева.

Кулон на моей груди вспыхнул.

Не ярко. Но достаточно, чтобы все увидели.

Каменный фонтан в холле за стеной вдруг зазвенел.

Капли участились.

Кап. Кап. Кап.

Потом раздался тонкий, невозможный звук текущей воды.

Матвей побледнел.

— Источник…

Он бросился к двери. Северин за ним. Я тоже хотела идти, но Тимош зашевелился и слабо схватил меня за рукав.

— Госпожа…

Я наклонилась к нему.

— Тихо. Ты в безопасности.

— Не уходите…

Ударило прямо в сердце.

Я посмотрела на дверь. Там, в глубине дома, просыпалось что-то древнее. То, за чем охотились драконьи роды, император и, возможно, нежная Летиция с чужим ожерельем на шее.

А здесь был мальчик, которому страшно.

Я осталась.

— Не уйду, — сказала я. — Врач от пациента не убегает.

Он закрыл глаза.

И в этот момент дом прошептал у меня над ухом:

— Тогда источник выбрал верно.

Пол под ногами дрогнул.

Из коридора донёсся голос Матвея:

— Госпожа! Вам нужно это увидеть!

Я осторожно высвободила рукав из пальцев Тимоша, убедилась, что он снова спит, и вышла.

Холл изменился.

Сухой фонтан в центре больше не был сухим.

Из треснувшей чаши поднималась вода — серебристая, светящаяся, живая. Она