Невеста императора тьмы - Александра Royal Страница 10

— Знаю.

— И всё равно… — он сжал ткань рубашки на груди, — от мысли что снова стану причиной чьей-то смерти у меня сердце разрывается, Эли.

Голос его окончательно сломался.

— Я трус. Слабый. Жалкий…

По щекам потекли слёзы — он и сам, кажется, не сразу это заметил, просто сидел на полу с закрытым лицом, и плечи у него тряслись едва заметно.

Элирель осторожно подъехала ближе, и тёплые тонкие руки легли ему на плечи.

— Не говори так, братик Аро, — прошептала она и прижалась щекой к его волосам. — Ты замечательный фейри. И не виноват во всём что случилось.

Аро медленно обнял сестру в ответ, и в её объятиях было тихо — по-настоящему тихо, без давления тьмы и без голосов брата и сестры и без этого бесконечного груза на плечах, — и он позволил себе просто закрыть глаза, просто побыть здесь, в этой маленькой комнате с запахом хвои и дыма, где когда-то всё было иначе.

Будто мир ещё можно было спасти.***Коридоры дворца тонули в предрассветной синеве — той особой синеве которая бывает только в самый последний час ночи, когда темнота уже знает что уходит но ещё держится, цепляется за камень и за углы, за тяжёлые шторы и высокие потолки. За окнами медленно умирала ночь, а внутри всё ещё пахло воском и холодным камнем и тем особым запахом тревоги который не выветривается из старых стен.

Альмар шёл тяжело.

Шаги звучали глухо — будто сам дворец слушал их, запоминал, — и плечи были напряжены до боли, и пальцы всё ещё помнили холод маленького серебряного кольца которое он отдал дочери в саду, в темноте, за несколько часов до рассвета.

Он остановился у двери своей временной комнаты, на мгновение закрыл глаза, потом вошёл.

Люцира уже ждала его.

Сидела у стола, сжав руки так сильно что побелели костяшки пальцев, и длинные светлые волосы спадали по плечам беспорядочными волнами — не так как всегда, не с той безупречностью которую она блюла всегда и везде, — а взгляд был холодным, слишком холодным.

Она медленно поднялась. Подошла.

И ударила его.

Пощёчина прозвучала резко, почти оглушающе в мёртвой тишине комнаты, и Альмар дёрнулся от неожиданности и поднял на неё взгляд.

— За что…

— Ты ещё смеешь спрашивать, — голос Люциры сорвался, и в нём была такая смесь ярости и боли что он не сразу нашёл что ответить. — Думаешь, я не поняла что ты сделал?

Он молчал. И этого молчания ей хватило.

— Ты помог ей сбежать, — каждое слово падало тяжело, — ты мог остановить Мириэль, мог приказать страже, мог запереть её, мог хотя бы попытаться.

— Откуда ты—

— Она моя дочь! — почти выкрикнула Люцира. — Я носила её под сердцем, я знаю как она думает, как дышит, как смотрит перед тем как принимает решение!

Она резко отвернулась, пытаясь перевести дыхание, и когда снова заговорила голос был тише, но опаснее.

— Но ты снова оказался слишком слаб.

Альмар вздрогнул.

— Слаб? — в его голосе впервые прорезалась злость, настоящая, та которую он долго держал. — Ты называешь слабостью желание спасти собственного ребёнка?!

— А теперь кто спасёт всё королевство?! — Люцира резко развернулась к нему, и глаза её блестели — не от слёз, от ярости. — Род Рэйндрамор сотрёт Люнвейн с лица земли! Ты хоть понимаешь что натворил?!

— Лианны было мало?! — сорвался Альмар. — Теперь и Мириэль должна была погибнуть?!

Имя старшей дочери ударило между ними как нож, и Люцира застыла — всего на секунду, потом подбородок её дрогнул.

— Мириэль сильная, — тихо сказала она. — Она бы справилась.

— С чем?! С Императором Тьмы?!

— Она нашла бы выход.

— Или умерла бы как остальные.

Воздух в комнате стал тяжёлым — слишком тяжёлым, таким каким бывает когда сказано что-то из чего уже не выбраться, — и Люцира медленно покачала головой и подошла почти вплотную.

— Нет, Альмар. Это ты вынес нашему роду приговор. Когда Император узнает что невеста сбежала после брачной ночи — он уничтожит нас.

Альмар сжал зубы.

— Тогда собирайся. Мы уходим домой. В Люнвейн.

Люцира коротко рассмеялась — без радости, без тепла.

— Думаешь, он нас не найдёт?

— Мне всё равно. Я не останусь здесь ждать казни.

Он направился к двери, но та распахнулась раньше — стража, тяжёлые доспехи блеснули в свете факелов, и между ними медленно вошёл высокий мужчина в тёмно-синем одеянии советника с той неприятно мягкой улыбкой которая бывает у людей привыкших говорить плохие новости приятным голосом.

— Так вот вы какие, родители нашей дорогой невестки.

Люцира сразу выпрямилась.

— Что вам нужно?

— О, ничего особенного, — протянул он, — просто удивительно наблюдать как гости начинают бунтовать в первую же ночь. — Он цокнул языком. — Как некрасиво. До утра вы останетесь под охраной. Император сам решит что делать с семьёй сбежавшей императрицы.

Слово сбежавшей прозвучало почти насмешливо.

— Спокойной ночи, родственники.

Дверь закрылась, замок щёлкнул тяжело и окончательно, и несколько секунд стояла тишина, а потом Люцира резко схватила со стола кувшин и швырнула его в дверь — грохот, стекло разлетелось по полу серебристым дождём.

— Ты виноват, — голос её сорвался, — во всём виноват ты!

Корона упала с её головы и покатилась по полу, и Люцира тяжело опустилась на край кровати, и ладонь её дрожала, и она медленно положила её себе на живот и закрыла глаза.

— Всё хорошо, — прошептала едва слышно. — Мама вас защитит…

Альмар смотрел на неё долго, потом подошёл и осторожно обнял со спины, и она попыталась вырваться — но сил уже не осталось, и она сдалась и просто прижалась к нему, тяжело дыша, и от его одежды пахло хвоей и домом, и это было последнее чувство безопасности среди чужого дворца.

Им казалось что времени осталось совсем мало.

Утро пришло слишком быстро.

Стража сопроводила их в тронный зал, и дворец уже ожил — фейри собирались со всех сторон, шёпот растекался под высокими сводами, словно ветер среди ветвей, и Альмар и Люцира заняли места внизу зала и ждали, и это ожидание было из тех которые тянутся бесконечно и обрываются в один миг.

Двери распахнулись.

Шум мгновенно стих.

В зал вошла Мириэль.

Люцира застыла. Альмар перестал дышать.

Их дочь шла спокойно — гордо, с подбородком поднятым и спиной прямой, в тёмно-зелёных одеждах императрицы расшитых серебром, и светлые волосы мягко переливались в утреннем свете, и в ней не было ни страха, ни слабости, ни тени того