Измена. Я не буду с тобой - Ева Соколовская Страница 7

Как справиться с привычкой вспоминать? Жить с ощущением, что у тебя есть близкий человек?

Я не знаю, что делать с собой. Восемь лет я просыпалась с мыслью о нем.

Варила кофе, планировала ужин, прикидывала, что купить в магазине. Моя жизнь была завязана на нем, как на колышке. А теперь колышек выдернули, а я все еще стою, не упала. Но и куда идти, не знаю.

В четыре мне приходит сообщение:

— Взлетаем, напишу, как приземлюсь!

В без четверти пять я отвечаю ему:

— Стас, прости, я не лечу. У меня в аэропорту началась жуткая аллергия, врачи сказали, что лететь нельзя. Я в больнице, но все нормально, не волнуйся. Ты отдыхай, я тебя дождусь дома. Прости, что испортила отпуск

Отправляю. Выключаю звук.

Он прочитает это сообщение, когда приземлится.

Будет звонить. Писать. Беспокоиться. Но назад не вернется, билеты куплены, отель оплачен, море ждет.

У меня есть две недели чтобы хоть как-то прийти в себя.

Глава 6

Я просыпаюсь от тишины и это самое странное.

Не от резкого визга будильника, не от звука шагов в коридоре и не от привычного лязга мусоровоза под окном нашей многоэтажки. И уж точно не от того, как Стас возится на кухне, гремя чайником и напевая какой-то дурацкий мотив.

Сначала я вообще не понимаю, где я. Белый потолок с паутиной трещин, выцветшие стены, занавески в цветочек, которых у нас отродясь не было, рядом пустая кровать

Санаторий. Черт, я же в “Сосновом бору”.

Нащупываю телефон, нажимаю на кнопку. Экран вспыхивает, больно режет по зрачкам. 4:57.

Без трех минут пять утра. Я проспала, кажется, часов десять. Проспала ужин, ночные смски Стаса. Организм просто не выдержал нервов и отключил меня.

Я лежу, уставившись в потолок, и слушаю, как давит на уши эта тишина.

Раньше я ненавидела утро.

Вставала под мерзкую мелодию, тащилась на кухню на автопилоте, варила кофе на двоих. Пока кофемашина пыхтела, я шла в спальню.

Стояла в дверях с чашкой в руках и смотрела, как спит Стас. Как он смешно морщит нос, как зарывается лицом в подушку, как закидывает ногу на одеяло. Я смотрела на него и думала, что это и есть счастье. Что вот этот сонный, лохматый мужик — мой мир. Центр моей личной вселенной.

Я любила его в эти минуты так, что в груди все сжималось от какой-то нежности, почти материнской.

Сейчас я лежу одна.

Никто не сопит рядом. Никто не просит “Март, еще пять минуточек”.

Я не знаю, что мне делать с этим утром.

Все, к чему я привыкла, та самая, модная сейчас “утренняя рутина” была общей.

А теперь я здесь. И больше общего у нас не будет. Потому, что предательство я не смогу простить. Кажется, Стас тем видео просто вырвал у меня сердце.

Иду в душ. Вода идет еле теплая, ржавая, но я все равно стою под ней, тупо глядя, как капли стекают по предплечьям.

Закрываю воду. Вытираюсь жестким, серым полотенцем. Смотрю на себя в мутное, заляпанное зеркало.

Лицо серое. Глаза красные, как у кролика, губы обветрились. Я выгляжу на пять лет старше. Или на десять. Да какая разница.

Одеваюсь в то, что первое вывалилось из чемодана: джинсы, растянутая серая толстовка, толстые носки. Краситься не надо. Не для кого. Не надо ловить его взгляд и ждать дежурного: “Март, ты сегодня отлично выглядишь”.

Он говорил это всем? Ей тоже? Этой Кристине?

Не думать. Просто не думать. Я запрещаю себе, но получается хреново.

Выхожу в коридор.

Спускаюсь вниз и выхожу на крыльцо.

Холодно. Март — это еще не весна, это затянувшаяся агония зимы. Влажный ветер бьет в лицо, щиплет кожу. Поднимаю воротник и иду по асфальтовой дорожке, которая вся в трещинах.

Сосны. Огромные, старые, с шершавой коричневой корой.

Под ногами хлюпает грязь, в лужах плавает бурая хвоя. Я иду, не разбирая дороги. Просто переставляю ноги, потому что стоять на месте — значит дать мыслям себя догнать.

На скамейке сидит старушка. Закуталась в пуховый платок, смотрит на меня цепко, с любопытством.

— Что, дочка, молодая совсем, а уже в санаторий? — окликает она. — Не сезон же сейчас.

— Устала я, — отвечаю коротко. — Отдохнуть приехала.

— Одна? — она прищуривается.

— Одна.

Женщина кивает, и в этом кивке столько бабьего понимания, что мне хочется убежать.

В таких местах всегда полно одиноких женщин. Все они когда-то думали, что у них будет по-другому. Что их-то точно не бросят, не предадут, не променяют на кого-то помоложе и посвежее.

Ускоряю шаг и сворачиваю с главной аллеи в глубь парка. Там тише. Иду, глядя в землю, пока не упираюсь в забор из ржавой сетки. Дальше густой, темный лес. Тупик.

Стою, вцепившись пальцами в сетку. Холодный металл впивается в кожу, а мне на секунду кажется, я сама сейчас как этот тупик. Ни входа, ни выхода. Только ржавый забор и мокрая грязь под подошвой.

Возвращаюсь в корпус.

В столовой пахнет казенной едой. Беру поднос: каша, йогурт в пластиковом стаканчике, чай. Сажусь в самом углу у окна.

Каша безвкусная, йогурт кислятина, чай горчит жженой заваркой. Я заставляю себя глотать это месиво через силу.

Надо.

Если я перестану есть, я просто развалюсь, а мне нельзя. Мне еще надо что-то решать с квартирой, надо не сдохнуть от этой боли.

Мимо проходят люди. Пожилые пары идут под ручку, что-то тихо обсуждают. Женщина ведет дочку за руку, та капризничает, просит какой-то сок. Мужчина в очках уткнулся в газету.

Все с кем-то. Все при деле. И только я сижу и смотрю в окно, где в стекле дрожит мое собственное отражение. Бледное пятно на фоне сосен.

Что ты тут делаешь, Марта? Прячешься? Да. Прячусь. От него? Нет. От правды, которая сожрала мою жизнь.

Доедаю кашу, отношу поднос в окно раздачи.

Возвращаюсь в номер и снова валюсь на кровать. Потолок. Трещины. Белое на белом.

Начинаю считать выбоины на штукатурке.

Раз, два, три, десять... сбиваюсь. Начинаю заново.

Пять, шесть...

Это немного помогает. Когда мозг занят тупым счетом, он не может крутить те кадры. С набережной. С ее смехом.

День я не помню. Он прошел по инерции, та же столовая, та же женщина на лавке. Кажется, я даже не плакала. Администратор пожурила, что я не пришла на процедуры, “оплачено ведь”. Пообещала ей обязательно прийти завтра.

Вечереет.

Фонари на территории горят тускло, желтые пятна света едва пробивают