Ключ от чужой жизни - Люсия Веденская Страница 47

Когда мы въехали в Петербург, уже вечерело. Мокрый асфальт отражал огни, а воздух был пропитан чем-то морским. Варя сидела между нами на переднем сиденье (Максим позволил на последние километры) и крутила головой, чтобы не пропустить ни одной детали.

— А завтра мы пойдем искать дедушку? — спросила она, и в ее голосе не было ни тени сомнения, что мы обязательно найдем.

— Пойдем, — сказала я, хотя внутри все сжалось.

— Завтра сначала просто погуляем, — вмешался Максим. — А потом, если хочешь, заедем в Союз художников. Вдруг там что-то сохранилось про твоего деда.

Утро началось с долгой прогулки. Мы бродили по набережным, заходили в маленькие дворики-колодцы, пили кофе в крошечной кофейне, где на столиках лежали стопки старых открыток. Варя то и дело щелкала фотоаппаратом, а я просто впитывала — свет, воздух, тишину под арками мостов.

После обеда Максим повез нас к большому, строгому зданию с высокими окнами. Союз художников. Внутри пахло маслом и старым деревом. В холле висела временная экспозиция — портреты, натюрморты, городские пейзажи.

Я остановилась у большой картины в тяжелой раме. Под ней висела маленькая табличка: Климов А. С., 1978 год.

Море. Лед на горизонте. И какой-то пронзительный холод, который почему-то казался знакомым.

Сердце дернулось так, что я сделала шаг назад. Максим обернулся:

— Что такое?

— Это… — слова будто прилипли к языку. — Это фамилия моего деда? Я как будто узнаю его стиль…

Я помнила, как он мог часами стоять за спиной, пока я писала, поправляя кисть или цвет, не позволяя бросить работу, пока та не станет «достойной». Помнила его сжатую, требовательную улыбку и редкие, почти незаметные дозы похвалы.

Картина, правда, была чужой, я ее никогда раньше не видела. Но в каждом мазке чувствовалась его рука. И это чувство — тихое, плотное, как запах старой мастерской, — разливалось внутри, заполняя пустоты, о которых я даже не знала.

— Хочешь, купим репродукцию? — предложил Максим.

— Нет, — покачала я головой. — Я и так ее запомню.

Мы стояли там еще пару минут, пока Варя не потянула нас за руки, требуя идти дальше. Но я все время оборачивалась, пока картина не скрылась за углом зала.

На улице пахло водой Невы и чем-то сладким: то ли свежими вафлями из уличного киоска, то ли жареными орешками. Петербург был в своем идеальном настроении: легкий ветер с реки, редкие солнечные пятна на мостовой, тихий шум проезжающих трамваев.

— Мам, смотри, мост! — Варя, вцепившись в мою руку, указывала куда-то вперед, где разводные пролеты будто распахивали город навстречу воде. — Мы пойдем туда?

— Пойдем, — ответила я, и Максим, усмехнувшись, кивнул в ту сторону.

Мы шли медленно, и в каждом шаге была та редкая гармония, когда никто никуда не торопится. Варя то и дело подпрыгивала, а потом вцеплялась в нас обеими руками, словно боялась, что мы растворимся в толпе.

— Слушай, — Максим наклонился ко мне, — я рад, что мы сюда приехали. Тебе как будто легче стало.

Я посмотрела на него, на Варю, на город, который шумел вокруг, и поняла, что он прав. Что-то внутри действительно стало легче.

— Может, вечером на кораблик? — предложила я. — Посмотрим развод мостов.

— И горячий шоколад! — тут же добавила Варя.

— Договорились, — сказал Максим.

Мы пересекли мост, зашли в маленькое кафе с витражными окнами и заказали пирожные. Варя заляпала нос сахарной пудрой, и Максим, смеясь, вытер ее салфеткой, а потом глянул на меня — и в этом взгляде было все: тепло, уверенность и то самое тихое «мы», ради которого стоило пережить весь этот путь.

Я поймала свое отражение в стекле и вдруг поняла, что впервые за много месяцев выгляжу как человек, а не как тень.

*Максим*

* * *

Вечер в Петербурге был ровно таким, каким я хотел его запомнить: прозрачным, чуть прохладным, с золотыми огнями, отражающимися в черной воде.

Мы сели на небольшой прогулочный теплоход, заняв места у борта, чтобы видеть все — мосты, огни, дома, прохожих на набережной. Варя сидела между нами, вцепившись в стакан с горячим шоколадом и шепотом комментируя каждый новый вид, словно боялась потревожить вечер громким голосом.

— Смотри, смотри! — ткнула она пальцем в сторону подсвеченной стрелки Васильевского острова. — Там как в сказке.

Я улыбнулся, накрывая ее руку своей, а потом поймал взгляд Лены. Она смотрела на тот же вид, но в ее глазах отражались не огни, а что-то свое — глубокое, чуть настороженное.

— Ты в порядке? — спросил я тихо, пока Варя отвлеклась на фотоаппарат туриста.

— Да, — она улыбнулась, но чуть натянуто. — Просто здесь все кажется таким настоящим. Не как дома.

— А дома не так?

Она пожала плечами:

— Дома все связано с тем, что было. Тут будто можно быть новой.

Вода плескалась о борт, вдалеке уже поднимались створки моста. На теплоходе стало тише, все достали телефоны, чтобы снять момент. Я смотрел не на мост, а на нее.

— Лена, — сказал я, когда толпа на палубе чуть разошлась, — я знаю, что в последнее время все крутилось вокруг того, кем ты была. Но, может, стоит подумать, кем ты хочешь быть сейчас?

Она повернулась ко мне медленно, как будто каждое слово пришлось бы взвешивать:

— Может… Но мне все равно нужно знать. Иначе я всегда буду оглядываться.

Я кивнул. Знал этот спокойный, но упорный тон. Это была та Лена, которая не сдается, даже когда ответ больнее самого вопроса.

Варя в этот момент обхватила нас обоих за руки, прижалась к Лене и сказала:

— Мам, пап, давайте завтра тоже куда-нибудь поедем.

Лена чуть замерла, но не стала возражать ее. Только крепче сжала мою ладонь.

Мы сошли с теплохода уже под полночь. Город сверкал, ветер с реки пах холодной свежестью. Мы шли по набережной, и я понимал: как бы она ни искала прошлое, это мгновение уже стало частью ее настоящего.

Ночь в Петербурге была теплой и тихой, несмотря на осень. Мы вернулись в отель у старого канала, где окна номера выходили прямо на воду, и даже с закрытыми шторами был слышен ее неторопливый плеск.

Варя давно устала. Пока мы шли с набережной, она клевала носом, цепляясь за Ленину руку. Номер для нее мы заранее сделали таким, чтобы он был похож на ее комнату дома: повесили над кроватью маленький ночник в форме луны, поставили на тумбочку книжку, с которой она засыпала, и положили плед с мягкими