Будет больно - Лана Пиратова Страница 38

Глава 55. Отчаяние…

Потираю сбитые в кровь костяшки пальцев. На лице горит ссадина. Во рту ощущается металлический привкус крови. Но эти уроды получили больше!

Гестаповна наверняка сейчас полицию вызовет. Пофиг. Отвечу, если надо.

Урод!

Он врёт! Я уверен, что врёт! Но где Ромашка?! Почему она прячется от меня? Я даже спросить у неё не могу! Или…

Рычу, обхватывая руками голову и со всего размаху пинаю стул к стене. Но он ударяет о дверь и она как раз открывается.

Смотрю туда и встречаюсь со взглядом отца. Хмурый, исподлобья. Этот взгляд ничего хорошего мне не предвещает.

Но я не боюсь!

В два шага оказываюсь рядом.

— В машину! — рявкает он и за шею толкает меня из комнаты.

Не спорю. Мне надо вырваться из этой комнаты, куда меня заперли, чтобы успокоить.

Молча иду за отцом. Сажусь в его тачку. И едем мы тоже молча.

Сидим на заднем сиденье, но каждый уткнулся в свое окно.

— Иди умойся, — бросает мне отец, когда мы заходим в дом.

Послушно ухожу в ванную. Подставляю голову под холодную воду. Иначе мозги сейчас вспыхнут. Башка гудит.

Волосы мокнут и сосульками свисают на лоб, даря хоть какую-то прохладу.

Я не верю этому уроду. Не верю!

Но почему тогда думаю об этом постоянно?

Это какая-то игра вокруг меня!

Холодная вода стекает по лицу, но не может остудить бурю внутри. Капли барабанят по раковине, словно отбивая ритм моих расшатанных нервов. Я смотрю в зеркало и едва узнаю себя — покрасневшие глаза, спутанные волосы, сжатые в тонкую линию губы.

Отец ждёт. Он всегда ждёт, когда я успокоюсь. Но как можно успокоиться, когда весь мир вокруг кажется лживым спектаклем?

Слова Коровина до сих пор звучат в голове, раз за разом возвращая к тому моменту, когда всё рухнуло.

Вытираю лицо полотенцем, стараясь собрать остатки самообладания. В коридоре слышу приглушённые голоса — отец разговаривает с кем-то по телефону. Его голос ровный, спокойный, совсем не такой, как час назад. Как будто той вспышки гнева никогда и не было.

Выхожу из ванной. Отец замечает меня, но лишь кивает на кресло. Молча плюхаюсь. На него не смотрю.

— Из-за нее? — звучит его тихий вопрос.

Поднимаю на него взгляд и свожу брови.

Что ему надо?!

— Чего молчишь?

— Какая разница? — хмуро отвечаю. — Ты же все решил уже. Какая теперь разница?

— Не я решил, а мы с тобой договорились, Данияр, — произносит строго.

— Я помню, — огрызаюсь.

— Что тогда? Нахера ты морды одноклассникам набил? Ты хоть знаешь, кто у них родители?!

— Похер, — бросаю небрежно. — Надо — отвечу.

— Дурак! — вскипает отец. — Будущее своё под откос пустишь! Идиот! И из-за чего?! Сколько у тебя ещё таких девок будет!

— Хватит! — взрываюсь и я.

Вскакиваю с кресла и сжимаю кулаки. Смотрим друг другу в глаза испепеляющим взглядом. И он, и я полны решимости.

— Значит так, Данияр, — уже спокойно говорит отец, — ты улетаешь сегодня вечером.

Что?! Какого?! Почему?!

В моём взгляде — тысячи вопросов! В отчаянии они мечутся как тигры в клетке, раздирая мою грудь когтями сомнения и безнадёги.

— Да, сегодня, — жёстче повторяет отец.

— Но почему?! Ты говорил, что через месяц!

— Ты сам все поменял. Своим поступком этим. Ты думаешь, отец Коровина это так оставит?!

— Я не собираюсь бегать! Надо — отвечу.

— Что ты заладил?! Ты о семье подумал?! О матери?!

Чёрт!

— Я все улажу, — говорит отец. — Но тебе надо уехать, Данияр. Сегодня. Тем более, что мы договаривались с тобой насчёт этого. Помнишь?

— Да помню я!

— Я сделал все, что обещал, сын. Ты знаешь. Теперь твоя очередь выполнять обещания.

Обхватываю голову руками. Что делать?!

А Ромашка?!

А если слова Коровина правда?!

Почему она скрывается?! Почему?!

— Я хочу увидеть её, — говорю, глядя в стенку.

— Нет, — твердо отвечает отец.

Жёсткий взгляд глаза в глаза.

— Так будет лучше для вас обоих, сын.

— Но я люблю её, отец, — само срывается с губ.

Признание, которое обжигает.

Слова повисают в воздухе тяжёлым облаком. Отец отводит взгляд первым, словно эти признания причиняют ему физическую боль. В комнате становится невыносимо душно.

— Любовь… — произносит он, наконец, словно пробуя слово на вкус. — Ты слишком молод, чтобы понимать, что это такое.

Сжимаю челюсти, чувствуя, как внутри всё закипает. Хочу возразить, доказать, что знаю, что чувствую, но слова застревают в горле.

— Я знаю, что чувствую, — получается только шёпот. — И я не могу без неё.

Отец вздыхает, устало потирая переносицу.

— Ты не понимаешь, — говорит он мягче. — Есть вещи важнее любви. Ответственность. Будущее. Репутация.

В комнате повисает долгая пауза. Отец смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то похожее на сожаление.

Я молчу, глядя в пустоту перед собой. Я слишком хорошо знаю своего отца. Он не изменит своего решения.

— Если она тебя любит, то твой отъезд ничего не изменит, — говорит он. — Ты же вернёшься. Может, такая проверка временем пойдёт вам на пользу.

И снова тишина. Я глохну от неё! Тишина давит на виски, словно бетонная плита. Каждая секунда тянется бесконечно долго, превращаясь в вечность. Слова отца о проверке временем звучат в голове издевательской мелодией. Проверка? На что? На прочность чувств, которые и так на грани?

Мысли лихорадочно скачут, не давая сосредоточиться. Где она сейчас? Что с ней? Почему не выходит на связь? Столько вопросов, и ни одного ответа. Ромашка… Почему именно сейчас решила исчезнуть?

В груди разрастается пустота, заполняя собой все уголки души. Она словно чёрная дыра, поглощающая остатки спокойствия и уверенности. Слова Коровина эхом отскакивают от стен сознания, но не находят отклика. Проверка временем… Как будто время может что-то изменить в том, что уже существует между ними.

Телефон лежит в кармане, холодный и равнодушный. Пальцы зудят от желания достать его, написать, позвонить. Но гордость сдерживает этот порыв. Или страх? Страх получить подтверждение того, что она действительно исчезла из моей жизни?

Сжимаю кулаки до боли в костяшках. Боль физическая помогает немного заглушить боль душевную.

Отчаянии накрывает по полной. Заглушает все остальные эмоции.

Отчаяние накатывает волнами, каждая следующая сильнее предыдущей. Оно застилает глаза, туманит разум, парализует волю.

Боль в сжатых кулаках становится невыносимой. Кости трещат, ногти впиваются в ладони, но даже эта боль не может заглушить ту, что разрывает сердце. Отчаяние превращается в ярость, ярость — в безысходность, безысходность — снова в отчаяние.

В голове крутятся мысли, одна страшнее другой. «А что, если отец прав? Что, если это действительно