Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 6

– Привет тебе, прекрасный чужеземец. Я видела тебя убегающим от сборища, но в одиночестве ты бы соскучился, и я пошла вслед за тобой, чтобы ты был счастлив…

Грек сразу понял, кто эта женщина. Это была волчица порта, одна из тех несчастных, которых он видел на пристанях всех стран. Гражданки мира, жалкие куртизанки, любимые на одну ночь людьми всех племен и рас, покорно растягивающиеся на камне или в тени лодки, чтобы заработать несколько оболов. Среди них попадались бывшие гетеры[42], опустившиеся до скотского состояния, а также беглые рабыни, ищущие свободы в распутстве, грязи и пьянстве, и просто самки, предлагающие любовь грубым людям моря. Словом, несчастные животные, изнуряемые в молодости чрезмерными ласками и подвергающиеся побоям в старости.

Чужеземец смотрел на эту еще молодую женщину и замечал в ней следы красоты, но она выглядела изнуренной своим ремеслом, глаза слезились, а рот оказался обезображен из-за выбитых зубов. Одежда из дорогой ткани, прекраснейшей выделки, давно покрылась грязью и истрепалась. Ноги волчицы были босы, а спутанные длинные волосы поддерживались медной гребенкой, к которой несчастная приколола несколько лесных цветов.

– Ты напрасно теряешь время, придя сюда, – сказал грек с добродушной улыбкой. – У меня в кошельке нет ни единого обола.

Мягкий тон этого человека, казалось, понравился бедной куртизанке. Она была существом, привыкшим к побоям. Мужчина являлся для нее воплощением грубости, животных наслаждений, сопровождаемых укусами, а перед мягкостью грека она растерялась и даже почувствовала робость, как перед опасностью.

– У тебя нет денег? – смиренно проговорила она после долгого молчания. – Это ничего… я останусь здесь с тобой. Ты мне нравишься. Я твоя раба. Среди всего этого люда, собравшегося в трактире, мои глаза остановились на тебе.

И она наклонилась к греку, лаская огрубевшими руками его вьющиеся волосы. Он же смотрел на нее с сожалением в глазах.

Чужеземец, голодный и одинокий в незнакомом порту, чувствовал себя растроганным добротой этой несчастной: это было товарищество бедности.

– Если хочешь, останься со мной и говори, что пожелаешь, но не ласкай меня. Я голоден: я ничего не ел с самого утра и в данную минуту променял бы все ласки любви на порцию пищи любого моряка.

Блудница была поражена услышанным.

– Ты голоден?.. Ты изнемогаешь от голода, тогда как я была уверена, что ты питаешься амброзией Зевса.

И ее глаза выразили точно такой же ужас, как если бы она увидела Афродиту, недосягаемую богиню, хранящуюся наверху в храме, спустившейся со своего мраморного пьедестала и выпрашивающей у гребцов порта хоть один обол.

– Погоди, погоди!.. – решительно проговорила куртизанка после некоторого размышления.

Грек увидел, как она побежала к хижинам, и, когда из-за усталости и слабости его глаза сомкнулись, он вторично почувствовал женщину подле себя, она толкала его.

– Возьми, мой господин. Мне многого стоило достать это. Жестокая Лаис, старуха, ужасная, как Парки[43], которая помогает нам в черные дни, решилась отдать мне свой ужин лишь после того, как взяла с меня клятву, что с восходом солнца я принесу ей два сестерция. Кушай, любовь моя, кушай и пей.

И женщина положила на ступени теплый круглый хлеб, несколько сухих рыб, половину белого сагунтского сыра, мягкого и сочащегося сывороткой, а также поставила рядом кувшин кельтиберского пива.

Грек приблизился к кушаньям и стал с жадностью уничтожать их, а волчица следила за ним взглядом, который минутами смягчался, принимая почти материнское выражение.

– Я бы хотела быть столь же богатой, как Сонника, которая начала так же, как и каждая из нас, а теперь она – госпожа многих из этих кораблей, имеет чудесные, как Олимп, сады, толпы рабов, фабрики глиняной посуды, и половина здешних земель принадлежит ей. Я бы хотела стать богатой пусть даже на одну эту ночь, чтобы угостить тебя всем тем прекрасным, что только есть в порту и в городе. Чтобы устроить для тебя такой же пир, как пиры Сонники, которые длятся до рассвета и где бы ты, увенчанный розами, пил самосское вино из золотой чаши.

Грек, тронутый простотой и искренностью, с которой говорила эта несчастная, посмотрел на нее с нежностью.

– Не благодари меня… – продолжала она. – Это я должна выражать тебе благодарность за то счастье, которое ты доставил мне, позволив дать тебе поесть. Почему так? Не знаю… Никто не прикасался к моему плечу, не дав мне чего-нибудь. Одни давали медные монеты, другие – кусок ткани или чашу вина, большинство же награждало меня побоями и укусами. Все давали мне что-нибудь, а я страдала и ненавидела их. Но ты, который прибыл сюда бедным и голодным, который не ищет меня, не хочет меня, который ничего мне не дает, ты рождаешь во мне радость от того, что не даешь. Ты рождаешь во мне радость от того, что находишься подле меня, и мое тело наполнилось неведомым счастьем. Дав тебе поесть, я чувствую себя пьяной, точно вышла после пиршества. Скажи, грек: действительно ли ты человек или же отец богов, который, спустившись на землю, пришел осчастливить меня?

И, возбужденная своими собственными словами, куртизанка поднялась по мраморным ступеням до половины лестницы и, воздев свои худые руки к храму, озаренному луной, воскликнула:

– Афродита! Моя богиня! В тот день, когда я соберу столько, сколько стоит пара голубей, я принесу их, украшенных цветами и шелковыми лентами огненного цвета, на твой жертвенник в память об этой ночи.

Грек отпил горький напиток из кувшина и передал кувшин куртизанке, которая стала искать на глиняном краю то самое место, к которому прикасались уста ее спутника, и приникла к этому месту своими губами. Она не прикоснулась к ужину, часть которого предложил грек, только пила, и это, казалось, делало ее более разговорчивой.

– Если бы ты знал, чего мне стоило раздобыть все это!.. Улочки переполнены пьяными. Эти люди, валяясь в грязи и волоча друг друга под руки, обрывают на мне платье и кусают за ноги. Вино течет из дверей трактиров. На набережной не лучше. Несколько африканцев гнались за поселянином и, поймав его, опустили головой вниз в воду. Одного кельтибера сшибли с ног ударом кулака. А Тугу, иберийскую девочку, схватили за ноги и погрузили с головой в самую большую, какая только оказалась в харчевне, винную бочку. Когда Тугу вытащили оттуда, она наполовину захлебнулась вином. Это обычное развлечение. А бедную Альбуру, одну мою подругу, я видела окровавленной, сидящей на земле и держащей на