Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва Страница 47

– Я ночь не спал, – горячо прошептал Яков с нескрываемым болезненным отчаянием. – Всё думал над тем, что вы сказали. И я не могу жить, зная, что вы обо мне подобного мнения. – Он отвернулся, глядя в серую даль неба над голыми деревьями парка. Его следующая фраза прозвучала тише, но от этого лишь яростнее: – Мне непросто сейчас объясняться, никого не задев. И выбор сделать было непросто. Но знайте, что мне куда важнее, каково будет вам, а не мне.

Ответом было молчание.

Его слова разбились о броню её сосредоточенности.

Варя почти не слушала. Её сознание было там, в блокноте, где колонки цифр и подписи начали выстраиваться в зловеще знакомую картину. Она листала страницы всё быстрее, её глаза скакали от суммы к сумме, от даты к дате, выискивая общую нить. И вдруг она замерла. Её палец, дрогнув, остановился на одной и той же, раз за разом повторяющейся подписи в графе «ответственное лицо» или «бенефициар». Она не произнесла это вслух, но её губы беззвучно прочли два инициала, которые теперь горели на бумаге как клеймо: «Г. Г.»

Рот Вари округлился, выражая удивление. Весь её вид – настороженная поза, бледное лицо, застывшие пальцы на странице – воплощал собой потрясение.

Гул ветра, капель с веток, сбивчивая речь Якова, её собственное дыхание – всё это перестало существовать. В мире остались только две буквы, выведенные уверенным почерком: «Г. Г.».

Медленно, будто через силу, она оторвала взгляд от бумаги и подняла его на Якова. В её глазах не было ни вчерашнего гнева, ни обиды, ни даже лёгкого укора. Лишь пронзительный блеск торжества – тот самый, что зажигается в глазах сыщика, когда последний кусочек замысловатой головоломки занимает своё место.

– Яшенька, миленький, клянусь, я бы тебя сию же секунду расцеловала! – вдруг выпалила она. Её голос зазвенел от восторга.

– Что? – Он озадаченно мотнул головой. – Боюсь, вы меня не услышали. Я только что сказал…

– Все сделки. Все векселя, переводы, залоговые расписки, связанные с продажей активов в той самой финансовой пирамиде «Общества взаимного благоустройства», – перебила она и легонько постучала ногтем по странице. – Они все проведены через контору Голицына. И подписаны Голицыным.

Она сделала крошечную, но выразительную паузу, давая ему – и себе – осознать весомость сказанного.

– Но подписаны вовсе не М. Г., Михаилом Голицыным. – Её губы растянулись в безрадостную, сухую улыбку. – А Г. Г., Георгием Голицыным.

Имя, произнесённое вслух, повисло между ними, обрастая плотью и смыслом. Эти инициалы оказались ключом, отпирающим всё: и потайной ход, и «лакея» в кухне, и пустые флаконы в комнате горничной, и её смерть у пруда.

– Финансовые аферы, в которых мне было поручено разобраться, – Воронцова горько усмехнулась, прежде чем произнести вслух, – были делом рук не отца, а сына. Жоржа. Брата нашей Венеры Михайловны.

– Жорж? – Яков нахмурился. – Его имя упоминали слуги. Барский сынок.

– Именно, – кивнула Варя. – Изгнанный, обиженный, азартный Жорж, который, по словам сестры, мог «весь мир перевернуть ради того, что хотел заполучить». Он использовал имя, связи, а возможно, и бланки отца, чтобы вести свои тёмные игры с парижскими и женевскими банками. Он даже…

Воронцова запнулась. Она тяжело сглотнула и посмотрела на Якова, ища поддержки.

– С вами всё хорошо? – Он мягко взял её за плечи. – Вы бледны. Вам дурно?

Варя мотнула головой.

– Аглая что-то об этом знала. Она, вероятно, была его любовницей и соучастницей, посвящённой во все его планы. Может, шантажировала? Или просто стала угрозой – живым, любящим, а потому непредсказуемым свидетелем? – Воронцова умолкла, чтобы перевести дух. Из-за посетившей догадки ей и вправду сделалось не по себе. – Таков неизбежный закон, что ошибка идёт всегда следом за истиной[33], – пробормотала она, а потом, глядя Якову прямо в глаза, сказала: – Я знаю, кто и почему убил Аглаю.

Она стояла, держа в левой руке шагреневый блокнот – бездушное доказательство чужих грехов. Правой же Варя достала из кармана флакон «Джики» – эту изящную, ядовитую улику, пахнущую Парижем и смертью. Два мира, два преступления, сплетённые в тугой узел. Финансы и яд. Подлог и убийство. И всё это вело к одному человеку.

Её взгляд упал на озадаченного Якова. Его объяснения, его сбивчивые, полные мучительной искренности слова наконец достигли её сознания, пробившись сквозь шум собственного озарения. Он не предатель. Он – инструмент. Такой же, как и она сама. Его воля скована долгом перед Эскисом, её – тайным поручением Императрицы. Они оба – пешки в чужих, высоких играх, где одни тайны могут стать причиной раскрытия других тайн. Между ними возникло неловкое, хрупкое понимание. Молчаливое признание в том, что они – союзники, обречённые, связанные не доверием, а взаимной выгодой и странным, болезненным влечением, которое не смогли убить ни ложь, ни обида.

– Яшенька, я знаю, кто убийца, – увереннее повторила Варя. – Но одного знания мало. Нужно поймать его до того, как все разъедутся.

Она перевела взгляд с Якова на мрачный, затянутый туманом фасад усадьбы. Там, за этими стенами, уже просыпался дом. Все готовились к праздничной церковной службе.

– Что я могу для вас сделать? – с присущей ему прямотой спросил Яков.

Его готовность без колебаний ринуться в любое пекло вызвала у неё ласковую улыбку.

– Проводите меня к Эскису. Сейчас. Мне нужен его профессиональный совет. Он осматривал тело и должен подтвердить мою теорию. Ещё нам понадобится Герман Борисович для краткого разговора. Он всегда знает, как добиться, чтобы его слушали. Без него нам не обойтись. А потом мы положим конец всей этой чудовищной мистификации.

Глава 18

В холле у парадных дверей началась суета, больше похожая на бегство, чем на благочестивое шествие в церковь к воскресному богослужению.

Гости толпились, запахиваясь в шубы и пальто, поправляя бобровые воротники и пуховые платки. Воздух гудел от приглушённых разговоров, кашля и шарканья ног по кафелю. Слуги в ливреях сновали туда-сюда, поднося забытые вещи. За распахнутой дверью зияло свинцово-серое небо и мокрая, бесцветная громада парка, где с ветвей капало с однообразным тоскливым звуком.

Князь Голицын стоял на крыльце. Его лицо, всего пару дней назад преисполненное радостной важности, теперь выражало лишь нетерпеливое раздражение. Он бросал короткие взгляды на часы, потом на гостей, явно мысленно подгоняя всех. Словно ему не терпелось поскорее завершить этот визит, ставший кошмаром, чтобы стереть пятно с репутации имения молитвой и светскими формальностями.

Рядом, прижавшись к мадам Делакроа, стояла Венера. Она спустилась в простом, но отчётливо траурном чёрном