Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон Страница 36

Но если положительная обратная связь устраивает такой переполох в мире медиа, как же мозг может столь сильно полагаться на реверберирующие нейронные цепи? Один из ответов кроется в термине, хорошо знакомом нам по сегодняшним СМИ: утомляемость. Каждый нейрон в мозге страдает от своего рода регулируемого бессилия: после непрерывной активности в течение некоторого времени клетка должна пройти через несколько миллисекунд бездействия — «абсолютный рефрактерный период», во время которого она невосприимчива к внешней стимуляции. Наряду со многими другими остроумными схемами торможения, на которые опирается мозг, утомляемость — это способ разорвать реверберирующую цепь, удерживая под контролем безудержное возбуждение мозга.

Именно этого разрыва цепи не хватает в колоссальной взаимосвязанности современных СМИ. Сюжеты порождают новые сюжеты, которые порождают сюжеты об освещении этих сюжетов, а те, в свою очередь, порождают освещение этого метаосвещения. (Здесь нейронаука кажется удивительно поэтичной: какой диагноз лучше подойдет для круглосуточного головокружения от медийной обратной связи, чем «отсутствие утомляемости»?) Мозг, который не может прекратить реверберацию, — это один из способов описать то, что происходит во время эпилептического припадка; медийной же версией этого процесса является нечто вроде эпической критики Стивена Брилла в адрес освещения дела Левински в первом номере журнала Content: влиятельный медиакритик запускает новое издание с громкого обвинения СМИ в их одержимости собственными репортажами. Если бы проблема проистекала из ошибок в суждениях отдельных репортеров, то критика СМИ могла бы иметь смысл. Но поскольку проблема кроется в самой склонности медиа к самоусилению, освещение этого освещения лишь усугубляет ситуацию. Это все равно что стрелять из пистолета в воздух, чтобы остановить перестрелку. История с Флауэрс в очередной раз иллюстрирует этот принцип: по мнению мудрецов с телеканалов, эта тема не была «настоящей новостью» до тех пор, пока ее не начали освещать другие СМИ. Информационную ценность конкретного сюжета нельзя оценивать по тому вниманию, которое ему уделяют другие каналы. Иначе гравитационное притяжение положительной обратной связи становится слишком мощным, и петля начинает управлять процессом сильнее, чем репортеры или само событие.

Не будет преувеличением сказать, что история, родившаяся из этой петли, стала поворотным моментом в американской истории. Вполне возможно, что шумиха вокруг Флауэрс утихла бы, если бы ответ Клинтона Джиму Вутену был проигнорирован; супруги Клинтон никогда бы не появились в передаче «60 минут», а целый ряд клише, возникших вокруг этой пары (любовные похождения Клинтона, феминизм Хиллари в духе «не Тэмми Уайнетт»), возможно, так никогда и не укоренился бы в общественном сознании. Если бы в прошлом Клинтона не было Дженнифер Флауэрс, разыгралась бы история с Моникой Левински точно так же? Вероятно, нет. И если это так, то мы должны спросить: что на самом деле вызвало эту цепь событий? С одной стороны, ответ прост: личный жизненный выбор отдельных людей — решение Клинтона завести роман и прекратить его, решение Флауэрс предать это огласке, решение Клинтона ответить на вопрос — привел к цепочке событий, которая в итоге раздула международный скандал. Но здесь есть и другое непременное условие (sine qua non) — решение, принятое несколькими годами ранее где-то в офисном комплексе в Атланте: делиться всем новостным эфиром CNN с местными филиалами. Это решение не было в полной мере «псевдособытием», если использовать знаменитое выражение Бурстина. Это было «системное событие»: изменение в том, как информация циркулировала во всей новостной системе. Но тем не менее это было весьма существенное изменение.

Если вы считаете, что высказывания Клинтона о Дженнифер Флауэрс вообще не должны были стать новостью, то кто же виноват? Кого винить в подобной ситуации? Традиционная критика здесь неприменима: тут нет обшитого дубовыми панелями, прокуренного сигарным дымом тайного кабинета, где кукловоды дергают за свои невидимые ниточки; дело не в том, что телевидение как медиум является особенно «горячим» или «холодным»; за решением CNN делиться большим объемом отснятого материала стояли соображения выгоды, но мы точно не можем списать эпизод с Флауэрс на очередную дань алчности руководителей телесетей. Мы снова возвращаемся к фундаментальным законам эмерджентности: поведение отдельных агентов менее важно, чем система в целом. В прежние времена каналы, связывавшие политиков, журналистов и обычных граждан, были односторонними и иерархическими; им не хватало связей для создания подлинной обратной связи, а взаимодействующих агентов было слишком мало, чтобы породить порядок более высокого уровня. Но кабельный бум восьмидесятых все изменил. Впервые система начала реверберировать сама по себе. В первые годы этот гул был тихим и, возможно, не переходил в слышимый диапазон до тех пор, пока Джим Вутен не задал свой вопрос. И все же любой, кто смотрел вечерние новости 24 января 1992 года, уловил этот сигнал отчетливо и ясно.

И все же неповоротливая, управляемая сверху структура массмедиа может в обозримом будущем удерживать эти петли в относительно приглушенном состоянии — по крайней мере, когда речь заходит о «ящике». В конце концов, обратная связь обычно не свойственна телевидению. Чтобы услышать, как она воет, вам нужна Сеть.

*   *   *

В июне 1962 года, ровно через год после выхода книги «Смерть и жизнь больших американских городов», Льюис Мамфорд опубликовал разгромную критику манифеста Джейн Джекобс в своей легендарной колонке в The New Yorker под названием «Линия горизонта». В своих рецептах городского обновления, сосредоточенного вокруг тротуаров, «мамаша Джекобс» — как насмешливо окрестил ее Мамфорд — предлагала «домашнюю припарку для лечения рака». Критик The New Yorker поначалу поддерживал работу Джекобс, призывая ее оформить свои мысли в книгу, когда в середине пятидесятых она занимала пост младшего редактора в Architecture Forum. Однако книга, которую она в итоге написала, обрушилась с критикой на столь любимого Мамфордом Эбенезера Говарда и его «города-сады», поэтому Мамфорд со всей яростью обрушился на свою бывшую протеже.

Критика Мамфорда, насчитывавшая более десяти тысяч слов, была пространной и всеобъемлющей, но ее главный посыл сводился к способности мегаполисов к саморегуляции. Джекобс утверждала, что крупные города могут достигать своего рода гомеостаза благодаря взаимодействию, которое рождается на оживленных тротуарах; городское планирование, пытающееся убрать людей с улиц, фактически уничтожало жизненную силу городской системы. Без открытых, наполненных обратной связью отношений, присущих уличной культуре, города быстро превращались в опасные и анархичные места. Строить город без тротуаров, по мнению Джекобс, было все равно что создавать мозг без аксонов или дендритов. Город без связей вообще не был городом, по крайней мере, в традиционном понимании органической городской жизни. Куда лучше строить города, стимулирующие петли