Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 88

Результаты были такими, что приезжавшие врачи только разводили руками и с уважением и завистью оглядывали кота. «Профессор, — сказал один молодой врач со «скорой помощи», когда Дымок снял сердечный приступ у старушки с пятого этажа. — Куда до него нашим эскулапам... Интересно, он клятву Гиппократа давал?»

Прошло самое непродолжительное время, и Дымок изменился. Шерсть на нем лоснилась, зад раздался, походка стала ленивой, а взгляд — небрежным и рассеянным. Внешним видом своим он стал напоминать профессора из клиники микрохирургии глаза, которые, как известно, получают больше рядовых врачей, а потому живут лучше. Да это и понятно, подношения ему от жильцов дома становились уже такими, что принесенных соседями продуктов хватало не только коту, но и всей семье. Теперь эпизод с украденной курицей казался недоразумением, сейчас жена бы просто прошла мимо, не обращая внимания на терзающего курицу кота. Он имел на то право.

Подлинную популярность Дымка я понял однажды утром, когда в дверь квартиры позвонили и я увидел на лестничной площадке двух мужиков. Они дохнули на меня перегаром, который не оставлял никаких сомнений в том, чем они вечером, а может, и ночью занимались.

— Нам бы котика, — жалобно сказал один из посетителей, протягивая мне пакет молока и баночку домашних сливок. — Гена с бодуна! Мучается очень...

Сейчас, когда я дописываю эти строки, наш кот Дымок, поев голландской ветчины и откушав домашних сливок, нежится в кресле, задумчиво щуря свои огромные зеленые глаза. Он готовится к визиту в одиннадцатую квартиру, там живет старушка, которой он успешно лечит застарелый остеохондроз. Сливки и ветчина — это только задаток, старушка в нашем любимце просто не чает души.

КРЕЩЕНИЕ

Поп был деловит и крестил всех оптом.

Я стоял перед ним в семейных трусах и чувствовал себя неловко — живот, к которому я уже привык, казался мне непомерно большим, каким он в действительности и являлся.

Моя будущая крестная дочь — семимесячная Катька — напротив, чувствовала себя превосходно и болтала ножками. Голой попкой она запросто уместилась на ладони своей крестной матери и поглядывала по сторонам — ведь вокруг было столько интересного!

Первым заревел бутуз, на которого стали брызгать водой из купели. Естественно, что ему это не понравилось, и он негодующе заревел. Подумав немного, Катька стала ему подтягивать. Я взял ее на руки, и она замолчала. Между тем пришло время идти к купели мне. Поп заставил меня забраться в купель, схватил за волосы и макнул мордой в воду.

— Осторожней! — сказал я ему.

Поп злобно ухмыльнулся.

— Смири гордыню! — прошипел он и окунул меня в воду еще два раза.

Так оно обычно и бывает — или смири гордыню или тебя утопят прямо в купели.

Никогда не верил в Бога, а тут мне пришлось отрекаться от Сатаны и признавать Бога. От Сатаны я отрекся с легким сердцем, у меня с ним никогда никаких отношений не было, он даже ни разу не проявил своего существования — не соблазнял, как это бывает, не склонял к похоти и гордыне. А вот с Богом было сложнее — мне все так же не верилось в него. Катьке в этих вопросах было легче — за нее все сказал поп. Он выжидательно глянул на меня, я посмотрел на Катьку. Она весело улыбалась беззубым ротиком и пускала слюну.

Очень хотелось быть крестным отцом этой очаровашки.

И я отрекся от Сатаны и признал Бога.

Если они есть, пусть знают, что я сделал это ради семимесячного голыша, сидящего мягкой попкой на моих ладонях. Если Бога и Сатаны нет, то пусть видит поп, на что готовы влюбленные атеисты!

Из церкви мы вышли крещеные и причащенные

Катька сразу же полезла к груди мамы Ирины. Ей хотелось есть, и это желание можно было легко исполнить. Я с женой, крестным отцом Сергеем и его женой отправились к лотку с мороженым.

— Папа, — сказал я. — Не надо водки, купи мороженое.

Сергей Эктов, ставший моим крестным отцом, купил мне вкусное мороженое, и я наконец познал прелесть крещения.

НОЧНОЙ ПОЕЗД

За мутным немытым окном тамбура пассажирского вагона мелькали знакомые рощи. Остался позади переезд, мелькнул пруд, в котором я с друзьями купался сорок лет назад, потом промелькнуло поле, где в пору моего детства была бахча и где меткий старичок поймал на прицел мои худенькие ягодицы, обтянутые синими семейными трусами, и метко нашпиговал их зарядом соли.

Потом замелькали дома и проплыл вокзал станции.

Станция за двадцать лет не изменилась, не изменился грейдер, идущий по ту сторону железнодорожного полотна, по которому можно было добраться до когда-то бывшего нашим дома, стоящего напротив керосиновой лавки.

Я увидел маленький домик книжного магазина, в котором я часами рылся в старых книгах, оставшихся нераспроданными с годами.

И вот проплыл с правой стороны элеватор, на котором я работал с шестого класса каждое лето, когда приезжал к бабке с дедом.

Промелькнул переезд и дорога, ведущая на хутор Макаровский, куда я ездил на велосипеде к своему другу Сане Галкину. Боже мой, как давно это все было! Как это было давно!

Я вернулся в купе, где все уже спали, плеснул себе водки из полупустой бутылки и лег на жесткую железнодорожную подушку, упираясь взглядом в синий дерматин верхней полки.

Печаль пятидесятилетнего мужика, который увидел мир своего детства, ожила во мне и потянула цепочку, звенья которой состояли из воспоминаний.

А поезд уносил меня все дальше от моего прошлого, поезд стучал на стыках, словно убеждал меня в том, что прошлое не стоит вспоминать, ведь это вечная грусть и тоска — вспоминать время, когда ты был счастлив и беззаботен, когда на летней площадке крутили «Три мушкетера» с Жаном Марэ и «Подвиги Геракла» с каким-то югославским культуристом в главной роли.

Далекий гудок тепловоза проводил черту, разделяющую мое прошлое с моим настоящим, поезд увозил меня в будущее, над которым густым покрывалом висел туман, а где-то оставались детские драки и влюбленности, наивные мечты, неумелые поцелуи и первые робкие прикосновения к любимой девочке, лицо которой я уже не могу вспомнить и, наверное, потому реконструирую его из черт тех, кого еще помню.

Я лежал и смотрел в синий дерматин верхней полки, но видел степь, усеянную россыпями красных и желтых тюльпанов, и еще я видел стройную