Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 80

— Но цель была благородной! — вскричал Железняк.

— Благородство — понятие внеклассовое, — мягко сказал Бог. — В кровавой драке не бывает правых — все виноваты одинаково. Но судят победителя, о бесчинствах побежденного обычно забывают, ведь побежденный всегда вызывает жалость.

— В чем же была ошибка?

— Ошибки не было, — сказал Бог. — Все было неизбежным, матрос. Победи другая сторона, ужасов было бы не меньше, ведь победителем движет ненависть к врагу, а в этом случае не до игры в благородство.

— Значит, все надо начинать сначала? — поднял голову Железняк. — Но ведь дворцы разрушены, хижинам подарен мир. Мы сорвали головы красноречивым кесарям прошлого. Почему же мы проиграли?

— Потому что вы все спутали, — грустно улыбнулся Бог. — Вы заменили Братство кумовством, Дружбу — полезными знакомствами, Равенство — звонками по телефону, Общность — лагерной философией одиночек. Вы все испохабили, и мир стал непригоден к дальнейшему использованию его человеком.

В нем невозможно выжить бескорыстному герою. Вы поклонялись, сами того не зная, Христу, а исповедовали ненависть.

— Мы проиграли, — опустив голову, сказал Железняк. — Мы проиграли!

— Именно так, — согласился Бог и посмотрел на сполохи зарниц между сонным небом и неистовой землей. В воздухе пахло будущей грозой, и спокойствие мира никого не могло обмануть. Была передышка. Всего лишь передышка, чтобы подвести итоги.

— И нет никаких оправданий? — спросил Железняк.

— Победители не нуждаются в оправданиях, — терпеливо объяснил Бог. — Побежденным же оправдываться не в чем — ведь они проиграли.

А итоги... Их обычно подводят не для того, чтобы найти оправдания. Их подводят для того, чтобы знать, каким будет следующий шаг.

— Ты меня отпустишь? — с надеждой поднял голову матрос.

— Не сейчас, — сказал Бог. — Не пришло время. Все придется начинать сначала, а ты не готов.

— Я должен вернуться! — упрямо сказал Железняк.

— Ты вернешься, когда поймешь, что возрождение начинается с восстановления сути когда-то искаженных истин.

— Разве это делается маузерами?

— Хорошо, что ты это понял, — улыбнулся Бог. — Это означает, что не все потеряно. Ты понял главное.

— Я хочу понять остальное, — нетерпеливо сказал Железняк.

— Прекрасно, — сказал Бог. — Тогда откроем азбуку нравственности.

Она начинается с Любви.

О ЛЮБВИ И РАВНОДУШИИ

Итак, они ушли.

Расстрелянные, сгоревшие в паровозных топках, повешенные на виселицах городских площадей, в умных пенсне и с грубоватыми обветренными крестьянскими лицами — светлые мученики идеи.

Поля, где каркало воронье, дерясь над рассеченными шашками черепами, снова поднялись хлебами, закат перестал сочиться кровью, звезды прекратили свое падение вниз, и голубые небеса обещали мир и спокойствие, которое оказалось обманчивым.

Потом были лагеря. Потом были мерзлые пайки хлеба, падали топоры из отмороженных рук, на них лаяли овчарки, их ловили в прицел длинных черных винтовок озлобленные случившейся службой часовые, письма, которые им писали, не доходили до них, ведь десять лет без права переписки — это и была смерть.

Потом были оборванные границы, потом был крик расстрелянных людей в Бабьем Яре, кровь на зеленой траве и кровь на песке, безногие аккордеонисты в электричках, ночной вой молодых вдов, чьи измученные сильные тела требовали любви.

Господи! Ну скажи, для чего было все это?

Длинный путь. Он много крови выпил.

О, как мы любили горячо —

В виселиц качающемся скрипе

И у стен с отбитым кирпичом.

Этого мы не расскажем детям,

Вырастут и сами все поймут,

Спросят нас, но губы не ответят,

И глаза улыбки не найдут.

Показав им, как земля богата,

Кто-нибудь ответит им за нас:

«Дети мира, с вас не спросят платы,

Кровью все окуплено сполна»{44}.

Выросли и не спросили.

Просто не приняли. Крови не приняли. Но взяли то, что было оплачено этой кровью. По праву наследников.

Все несказанное осталось павшим. Они заплатили сполна. Их упрекнуть не в чем. Длинный путь к справедливости, о которой они мечтали, выпил всю их кровь.

Дети, которые так и не научились жить по мечте, возложили свои ошибки на родителей, которые легли в землю. Родители не в обиде.

Они и здесь до конца исполнили свой родительский долг — приняли на себя собственные ошибки и ошибки своих детей.

ВОЙНА

День... Тень...

Утром обнаружилось, что над деревней, застя легкой облачной тенью солнце, высится какое-то сооружение, похожее на гигантский котел. Ни изумления, ни расспросов это не вызвало. Только бабы судорожно и обреченно вздохнули: вот оно!

Мужики с утра ходили сосредоточенные, собирались на скамеечках, о чем-то толковали не спеша, раскуривая кисетный табачок. Вверх никто не смотрел, словно все было решено и пустые споры казались ненужными и нелепыми.

После завтрака все разошлись по работам, и кузнец в своей кособокой закопченной кузнице на околице звенел привычно чем-то железным.

К обеду над деревней пролился дождь и яркая летняя радуга повисла над избами, мелкими алыми бликами отражаясь на прозрачных стенках котла.

Детвора не бегала, как обычно, взапуски, не лазала по садам, хотя сторожа и хозяева в этот день не особо приглядывали за сочными яблоками, розово усеявшими разлапистые корявые деревья.

В обед мужики начали собираться. Собирались обстоятельно, без спешки. Мылись малыми группами в черной баньке, надевали загодя приготовленное чистое белье. Прощались с тихо плачущими женами и с детьми, уходили на полянку, где сидели около тонких березок, закусывая первач хрустящими малосольными огурцами из узелков с домашней снедью, и беседовали друг с другом о житейских текущих делах.

Ближе к вечеру громыхнул гром и сверху упала лестница

Мужики по одному поднимались наверх, раздеваясь и складывая одежду и белье у берез аккуратными кучками.

Котел потемнел, окрасившись в слившийся с закалом цвет, и в мешанине человеческих тел замелькали окровавленные обрубки.

В избах было темно. И не лаяли собаки по деревне. Деревня словно вымерла, и детвора, забившись по полатям и углам, не играла в обычные детские игры.

Поздно вечером, когда с небесного черного бархата щедро сыпались яркие летние звезды, в двери изб стучали и в каждой,