Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 69

Некоторое время монах смотрит в зал.

— Тьма живет в душе человека, — говорит он. — Тьма и страх.

Сцена первая

Монастырская келья. При свете свечей видны грубый стол и не менее грубые табуреты. Над столом горит лампада. На одном из табуретов, сгорбившись, сидит монах. Второй монах — щуплый и невысокий — стоит у стены. Его поза чем-то неуловимым напоминает распятие.

— И тогда я упал к ее ногам, — говорит монах, стоящий у стены. — Упал к ее ногам и признался, что люблю ее. Я сказал, что не могу жить без нее, что каждое утро вслушиваюсь в звуки шагов по аллее, и что звук ее шагов я могу отличить от миллионов других, к которым я равнодушен.

— И что она? — спрашивает второй монах.

— Она смеялась... — монах у стены делает жесткий взмах рукой. — Она смеялась, Санта. Мне было стыдно, оттого что я стоял на коленях, слушая этот издевательский смех. Она посмеялась над моими чувствами, Санта. Может ли быть что-то ужаснее и унизительнее?

— Ты отомстил, — утвердительно спрашивает второй монах. — Разумеется, ты славно отомстил!

— Я бежал, — вздыхая, говорит рассказчик. — Мне было стыдно и страшно, я боялся, что не сумею сдержаться. Но сначала убежала она с мавром. Говорят, у них родились черные дети. Черные, Санта, как уголь преисподней. И я убежал сюда, в монастырь. Поначалу мне не хотелось видеть людей, потом я начал находить утешение в одиночестве. Раны быстрее зарастают, когда на них не сыплют соль. Да и Бог гораздо охотнее слушает жалобы одного, нежели славословия хором.

Он отделяется от стены, садится на табурет, наливает себе вина из глиняного кувшина и выпивает. Свечи освещают его бледное лицо со сжатыми губами.

— Это смеялась не она, — говорит монах. — Мария имеет нежную душу, она бы не посмела смеяться над моими нежными чувствами. Ее устами смеялся дьявол, Санта. Я точно знаю, это был дьявол! И именно он подвиг ее на побег с мавром.

Он опускает голову так, что видна его тонзура.

— Это был дьявол, Санта, — жестко говорит он. — В каждой женщине живет дьявол. Иногда он берет верх и тогда женщина превращается в ведьму.

Я написал королю. Я знаю, что мы должны делать, Санта. Если мы не будем бороться с нечистым, то он захватит весь мир. Он овладеет верующими душами. Может случиться так, что епископ начнет хохотать при причастии, кардинал взвизгнет и забьется в падучей на исповеди, и даже распятие пойдет в пляс перед верующими. А все потому, что люди отказываются от борьбы с лукавым. А мы должны преградить ему путь в наш мир.

— Это в тебе говорит плоть, — вздыхает монах по имени Санта. — Забудь о женщинах, монастырские стены — неподходящее место для вздыханий о несбывшейся любви. В тебе живет ненависть, но ты должен заменить ее кротостью. Любовь к женщине преходяща, вечна лишь любовь к нашему Создателю. Отрекись от мира, Томазо, обратись к Богу, он поможет тебе.

— Дядя Хуан учил меня иному, — поднимает голос Томазо. — Он учил меня бороться со злом. Он приговорил к сожжению презренного разбойника Яна Гуса. «Сынок, — говорил он. — Нет более сладкого занятия для мужчины, чем раздавить врага и услышать, как трещат под ногой его кости». Но я не признаю личного мщения, я хочу бороться с вселенским злом, Санта, и наш Господь в этом будет мне покровителем.

Он встает и, сгорбившись, делает по келье несколько шагов.

— Здесь, в Вальядолиде, — говорит он задумчиво, — начнется борьба с нечистыми, хулящими и обманывающими нашего небесного Господина.

Внезапно гаснет одна из свечей.

— Господь дает мне знак, — говорит монах Томазо. — Богу угодны мои мысли, эрго, ему придутся по вкусу и мои действия.

— Говорят, тебе предлагалось немало заманчивых и высоких постов? — спрашивает монах Санта. — Но ты отказывался от них. Разве это правильно? Кто более достоин донести до людей божественные истины — простой книгочей или приор?

— Господу безразлично общественное положение человека, — говорит монах Томазо. — Он вслушивается в мысли человека, он смотрит, в унисон ли с его дыханием бьется сердце человека? И если это действительно так, Господь простирает над этим верующим свою длань и говорит: се человек, достойный говорить от моего имени.

Второй монах выходит.

Томазо садится за стол, стискивает голову руками.

— Ты прав, Санта, — глухо говорит он. — Плоть моя все еще жива. Я бичевал ее, но она выжила. Я пытался убить ее постами, но она только смеялась надо мной. Что мне делать, если я помню и — о Боже — все еще люблю! Но я не знаю, где она, моя Мария! И если я не могу наказать ее за предательство и этот смех, то Господь не откажет в милости верному рабу своему наказать ее в лице других, которых я уже ненавижу только за то, что они ее сестры!

Освещение на сцене гаснет.

2

Из темноты на зрителя движется горящая свеча.

Несущий ее монах останавливается и водит свечой перед собой, словно пытается рассмотреть сидящих в зале людей. Затем он поворачивается, пряча от зрителей свечу. Сцена погружается во мрак.

Слышен лишь негромкий голос монаха.

Что есть истина? Кто может отделить свет от тьмы, ненависть от любви? Кто проведет черту, которая станет границей между добром и злом? Можно ли преступить через свое унижение, быть отвергнутым и продолжать лелеять образ, который все время воссоздает твое воображение?

Сцена вторая

Пыточная камера.

На скамье лежит измученный человек. На стенах висят зловещие цепи. В небольшой закопченной чаше ало светятся угли, и человек в черной замызганной рясе накаливает на их жаре пыточные инструменты.

Палач угрюмо ворчит:

— Что за жизнь у палача! Нет у него никакой жизни! Каждый день пытки, каждый день этот проклятый вопросник, от которого сходишь с ума. И не дай Господь, если истязаемый умрет раньше своего признания, — займешь его место. Поневоле научишься находить радость в стонах и воплях.

Смотрит на зловещие щипцы, поднимая их из огня. Остается недовольным и кричит на