Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 31

— Дети-то за что? — взрыдал наш мученик.

— За глупости родительские, — объяснили ему. — Это только у вас на Земле говорят, что дети за родителей не отвечают, а у нас, если необходимость возникает, и внуки за дедов отвечать станут, да что внуки, правнукам и правнучкам несладко жить будет!

Вот и пришлось Цурикову с райской жизнью смириться.

Более всего Валентина Николаевича огорчало отсутствие в Раю курева и гармошки. Без того и другого райская жизнь казалась ему пресной.

— Сюда-то чего прилетел? — спросил Лютиков. — Здесь же любители поэзии собрались!

— А я знал? — возразил Цуриков. — Смотрю, народ полетел. Ну и я, значит, тоже...

Он мрачно помолчал, потом спросил Лютикова:

— Смотрю я, народ вы здесь умный, образованный. Подсказал бы кто, как отсюда выбраться. Измаялся я здесь. Уж лучше в котел со смолой, чем каждый день по одному распорядку.

— А у вас как? — полюбопытствовал Владимир Алексеевич, и тут же ему за себя стыдно стало. Словно с высот каких он к этому райскому бедолаге обращался. Барин, понимаешь, и интересуется — как вы здесь без меня?

— А как у нас может быть? — охотливо отозвался Цуриков. — Подъем в шесть ноль-ноль... К этому я привык, мы в деревне на утреннюю дойку еще раньше вставали. Но физическая зарядка зачем? Они мне талдычут все: в здоровом, мол, теле — здоровый дух. Откуда ему, здоровому-то духу, взяться после всех земных передряг? Они в сугробе замерзали? В морге на столе просыпались? Их током шарахало, так чтобы с опоры орлом лететь монтажными когтями вверх? Жена их сковородкой по морде била? И гармошку, гады, отняли, говорят, не положено в Раю, а на арфе я играть не умею, да и мелодий ихних не знаю. Потом нектар и амброзию принимаем. Примем и до обеда псалмы поем. После обеда — экскурсия по божеским местам. Поколесил Господь, не в обиду ему будет сказано!

Потом чтение Библии, проповедники разные выступают, туманные места из писания разъясняют... Иногда, правда, соревнования мучеников христианских проводятся, кого быстрее львы разорвут, или кто быстрее в печи зажарится, вот там интересно бывает. Только соревнуются они редко, — Валентин Николаевич вздохнул. — Отбой в десять... Хорошо еще, что суббота и воскресенье — святые дни. Тут уж, действительно, никто не лезет. Хочешь, самогоночки прими, хочешь, золотых рыбок в реке поуди. Вытащишь ее, она плавничками забьет, чего изволите, любое желание выполню... — Цуриков снова вздохнул. — Кабы любое! Дернул бы я от этой тоски, только бы меня и видели! Чего мне тут? Хозяйства нет, знакомых никого нету, одна бабка Авдохина в Раю оказалась, так ведь с ней и погуторить толком нельзя, только косточки знакомым бабам перемывает, грехи ихние вспоминает, которые ей до скончания известны стали...

Ах, бесхитростная душа!

В земной жизни некоторые грехи замаливают, постятся, из церкви не вылезают и все для того, чтобы иметь призрачную надежду попасть в Рай, а этому подфартило, глаза высшие силы на его далеко небезгрешную жизнь закрыли, а ему райская жизнь не нравится.

Воистину несчастный человек!

Лютиков просто не мог не проникнуться к грешному мученику сочувствием, даже случившееся с ним самим сразу как-то отошло на второй план.

— Терпи, Валентин, — сказал он просто для того, чтобы не молчать.

Цуриков вздохнул еще тяжелее.

— Думалось, в Царствии Небесном спокойствие найду, — сказал он. — Только и здесь все, как у нас, баре как были в силе, так и остались, а простому смертному только и осталось, что самогонку жрать да золотых рыбок из речки таскать. А тебя и здесь учат — был тут на днях один, Фомой Аквинским назвался. Уж так он красиво пел, так красиво! А я ему и говорю, мол, давай махнемся? Я буду людям мозги пудрить заместо тебя, а ты на мое место — золотых рыбок удить. Так отказался, брехать начал, что у каждого свое назначение после смерти, кому, говорит, что дано...

Ты вот тоже, небось, думаешь, что твое назначение бумагу складными строчками марать, а наше дело за тобой их подчитывать. Оно так, конечно, один складно врет, читать его одно удовольствие, но большинство-то так, только чернила с бумагой переводят. И некому им сказать, что не делом они занимаются.

Теперь уже вздохнул Лютиков.

Подобные мысли ему самому не раз в голову приходили при жизни, но Лютиков от этих крамольных мыслей открещивался. Оно ведь как бывает? Скажут в детстве, что ты талант, и — пиши пропало. Кому хочется посредственностью быть? Каждый ведь в глубине души считает себя исключительным и непохожим на всех остальных. А если еще люди тебе это подтверждают? В чужие души не заглянешь и не поймешь — так ли они на самом деле считали или тебе приятное сделать хотели? Вот и мучаешь себя потом, оправдываешь кем-то сказанное. А главное — себе доказать хочешь, что сам ты прав и люди в тебе не ошибались.

Настроение у Лютикова окончательно испортилось.

Он ведь зачем на улицу вышел? Конечно же не для того, чтобы чужим бедам сочувствовать. Все ему казалось, что Муза Нинель вернется и возникшие недоразумения растают как дым. А то ведь что получилось? От роковой женщины он получил по физиономии за воздержание, а от Музы Нинель за мнимую распущенность. Ну разве это не было обидным? Это ему сейчас окружающие сочувствовать должны были, а не он им!

И, словно подслушав мысли поэта, покойный Валентин Николаевич Цуриков одобрительно замены:

— А ты, парень, жох. Я пока тут сидел, с твово дома две бабенки вылетели. Одна краше другой, только первая вроде с наших, а у второй я крылышки углядел. Ты, парнишка, бабенкам с крылышками не особливо доверяй, они с виду такие воздушные, а глянешь повнимательней — вылитая ведьма, только помела не хватает!

Лютиков поморщился. Мнение собеседника о Музе Нинель было ему неприятным, пытаясь вернуть утраченное равновесие, Лютиков хмуро сказал:

— Первая-то еще хлеще. При жизни кучу мужиков в гроб загнала и тут хвостом вертеть пытается!

— А бабы, они такие, — охотно подхватит гему Цуриков. — Им чуть поблажку дай, такие кусты на лбу вылезут, куда там оленю!

Лютикову слова мученика не понравились.

Он сухо