Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров Страница 31

– Но их положение сейчас стало настолько…

– Положение… – снова эхом повторил за Германом Кимун.

И замолчал, опять уставившись на гостя. Что-то было в этом взгляде, кроме выжидательности. Недоверие? Презрение? Издевка?

Герману внезапно пришло в голову, что у него на самом деле нет убедительных доказательств, что он – не агент конституционки. И значит, медведь ему может так и не поверить.

– Да, положение, – сам себе кивнул Герман.

– А какое положение – у ваших соплеменников? – вдруг спросил Кимун.

– Ну, это кого считать моими соплеменниками…

– А вы кто?

– В смысле?

– Вы – чей? Кто – ваши?

– Хм… – Герман смешался; к такому вопросу он был не готов. – Ну, – начал он, – я убежден, что права всех граждан Союза должны соблюдаться в равной…

– Что вы хотите сказать, Герман Александрович?

– Я хочу сказать, что хотел бы, чтобы и права медведей…

– Нет, – сказал Кимун, – вы не хотите.

– Я понимаю, у вас нет причин мне доверять…

– Вы хотите, чтобы мы были как вы, да?

– В смысле? – опешил Герман.

– Чтобы мы были – как вы, но из ваших фантазий. Хотите, чтобы медведи подняли восстание – и решили ваши проблемы со Cтаростами, так? Вы же за этим ко мне и пришли – как к соплеменнику. Вы думаете, медведи порвут то, что вам не нравится. Как инопланетяне.

– Инопланетяне?

– Старый образ, – пояснил Кимун. – Прилетят инопланетяне – и всех спасут. Считалось, что другого выхода нет.

Повисла пауза, во время которой Герман подумал, что… так и есть. Другого выхода и не оказалось.

Никакого не оказалось.

– Послушайте, Кимун, я вовсе не считаю, что медведи…

– А я вам – не медведь, Герман Александрович, – отчеканил Кимун. – Я – гражданин Рубежного Союза. Как и вы.

Он ушел обратно к плите. Погремев посудой, включил конфорку и подвинул на нее лапой какую-то пузатую продолговатую посудину, похожую на утятницу.

– Герман Александрович, по-моему, вы идиот, – сказал Кимун, не оборачиваясь. – В плохом смысле.

Герман сглотнул. Он не сразу понял значение прозвучавших слов, а поняв, еще некоторое время удивленно пялился на хозяина подвала. Ему потребовалось время, чтобы осознать: медведь над ним просто насмехается. А может, даже насмехался – всегда.

Огромная бурая туша скалилась в беззвучном смехе. Пошел ты в жопу, с неожиданной злостью подумал Герман. Продолжай рассказывать им о предателях, им это нравится.

– То есть идея восстания кажется вам нелепой, а ваше собственное занятие не видится чудовищным и диким? – зачем-то уточнил он.

– Ничего чудовищного. Такая же работа, как любая другая.

– Это – работа?! – выкрикнул Герман; он совершенно потерял самообладание: руки сжались в кулаки, и он чувствовал, как ногти впиваются в кожу. – Лгать и корчить умильные рожи, вот как оно всё весело и хорошо! Физиотерапевты в концлагере!

Медведь открыл шкафчик, достал пакет каких-то сушеных ягод, взял чайник и, похоже, собрался заваривать чай.

Герману захотелось запустить в зеленые глаза-пуговицы чем-нибудь тяжелым.

– Удачи вам, Кимун, – бросил он. – Доберусь до доков сам.

– Вас съедят, – спокойно напутствовал Германа политмедведь.

Герман вышел, мощно саданув дверью.

Кимун наморщил нос. Он высыпал треть ягод из пакета в заварник, понюхал воздух над ним и, удовлетворенно ухая, добавил щепотку черного чайного листа. Чай – дорогущий товар, почти исчезнувший. Его если и можно достать, так только через запасливых бурых: они еще кое-где держат старые склады, списанные официальной властью. Чтобы пить чай, а не труху из серых пакетиков, которыми завалены магазины, надо знать места. И Кимун их знает. Кимун много чего знает. Много чего помнит. И этого мальчика Германа, написавшего научную статью по национальной асимметрии, и восторженные отзывы о ней на радио – тоже.

– Съедят, – сказал медведь вслух, – ам-ам.

Выбравшись из подвала, Герман медлил только с минуту. Ждать больше нечего: Кимун из медведей себя вычел, и никакой помощи от него не будет. Это никак не меняет плана «С», хоть до последнего и оставалась надежда…

Герман навалился плечом на обитую железом дверь подвала, и та с трудом, но поддалась. Тогда он закрыл ее сначала на один, а потом и на второй замок. Большой ключ вынимать не стал, а сбегал к себе в подсобку за давно припасенными инструментами. Кусачки и плоскогубцы бросил в карман куртки, молоток пришлось нести в руке. Как Герман и рассчитывал, ключ сломался после первого же удара. Теперь, даже если у Кимуна есть дубликат, это ему не поможет – подвал заперт намертво.

Герман двинулся по заранее намеченному маршруту. Он старался идти обычным шагом, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто его случайно увидит. На пути, однако, никто не попадался.

В коридоре уже два месяца продолжался невнятный ремонт. Под ногами шуршали набросанные газеты, то и дело приходилось обходить заляпанные краской козлы или запинаться о разбросанные инструменты. Герман много раз представлял, что это никакой не коридор, а осенний лес, полный опавших листьев, желудей, хитрых белок и спрятанных до поры до времени неудобных секретов.

там прах и страх

покой

там лес и вода

новости[1]

Лампочки, висящие на скрутках, местами потухли, местами утомленно перемигивались. Камер наблюдения в «лесном» коридоре не водилось: их сняли, чтобы не повредить. Там, где коридор поворачивал к главному входу, Герман проковырял дырку – сначала в стене, а потом и в полиэтиленовой трубе телефонной канализации. Дырку никто не заметил (в этом ремонтном хаосе – немудрено), и теперь можно без помех перерезать пуповину, связывающую Репродуктор и весь остальной мир.

Сердце то и дело начинало колотиться о грудную клетку с такой силой, будто хотело ее раздробить. В такие моменты Герман замедлялся и старался медленно и глубоко дышать. Срабатывало не всегда – из-за нервного напряжения тяжелели ноги и немели пальцы. Звенела лампочка над головой. Звенела, звенела, а потом затаилась. Тишина всего на секунду – и снова комариный звон…

Герман сидит в школе на политинформации. Сегодня вторник. В лицее им. Невельского на часах 08:11 – еще почти двадцать минут до первого урока. Полагается приходить со своей газетой, в которой подчеркнута важная новость, и у Германа такая новость имеется, он нашел ее в «Часовом призыве» и выделил – пусть и не очень аккуратно – красным карандашом. Статья называется «Мы принимаем бой!» и рассказывает про миноносец «Светлый», который героически отбивался от морских бандитов.

Только сегодня классу не нужен «Часовой призыв»: Людмила Афанасьевна принесла большую черно-белую газету и сама читает ее вслух. Читает громко, с выражением. Герман зажимает уши, а сидящий рядом Валька Мизин пытается отнять его ладони от головы.

– …все эти