Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров Страница 22

От накатившего на нее ужаса Аля потеряла всякую возможность что-либо воспринимать. Слова заместителя начальника гулко грохотали, она же слышала – только мерный рокот.

– Ты меня слышишь? – поинтересовался Самербеков.

– Я не знаю, про каких людей из Порта вы говорите, – прошептала Аля.

– Ах не знаешь… Тогда быстро пошла на рабочее место и по пути напрягла память! Через два часа вернешься с воспоминаниями и заявлением по собственному. Не то поедешь к конституционщикам, слышишь?!

Виолетка сидела на подоконнике – на почтительном отдалении от самербековского кабинета.

– Ну что? – спросила она, спрыгнув, как только Аля выбралась на свет.

Та помотала головой.

– Так плохо? – ужаснулась Виолетка. – Что сказал-то?

Аля призналась, что ничего не поняла. Надо было посоветоваться с Мартой, но тут выяснилось, что Варвара требует сначала пройти какой-то тест у психолога департамента.

Герман

Яма

Герману снилось, что он стоит в очереди за солнцем. Ему шесть лет, на нем панама и голубые шорты. Мама отправила его совсем рано, и на улице еще прохладно. Мятая желтая бочка – почему-то с надписью «Масло» – заняла позицию на углу Энтузиастов и Морской, а к ней уже выстроилась очередь из жителей ближайших домов. В руках у них бидончики и небольшие канистры. Впереди Германа стоит тетка в красно-цветочном платье, а сзади – дед с длинной бородой поверх застиранной армейской гимнастерки.

– Двух литров не хватит, – говорит дед кому-то за своей спиной. – Не. Тут такое дело – не окрошка же. Надо три…

Зазвонил телефон. Открыв глаза, Герман еще несколько секунд соображал, где находится, а потом отбросил одеяло и нащупал ногой стоящие около кровати тапки. Он доплелся до кресла, откуда раздавался телефонный клекот, но найти трубку получилось не сразу: прежде чем ее обнаружить, Герман выгреб из-под подушек несколько монет, фантик и какую-то книжку. Когда он всё же сказал «да», выяснилось, что к телефону можно было и не подходить – звонил братец Боря.

Он сначала делал вид, что хочет просто поболтать.

– У тебя с Викой как? – спросил он первым делом.

– Не знаю. Я ее уже полгода не видел.

– Срань господня! – поразился Борька. – Вы все офонарели, что ли? Вы же лет шесть…

– Семь.

– Да-а-а, – вздохнул Боря, – ублюдство какое-то сплошное.

Потом Боря спросил про Мохнатова. Притворно удивлялся, что у Германа нет каких-нибудь скабрезных подробностей. Что-то молол насчет предсказаний.

Однако Герман даже не подумал купиться на внезапное внимание брата к его личной и рабочей жизни. И верно – Боря скоро проявился: ему нужна была справка о прописке в квартире родителей и ему нужны были деньги.

– Денег нет, – предупредил Герман, – я тебе серьезно говорю. Справку на неделе можно сделать, а деньги ищи сам.

– Совсем нет? – недоверчиво поинтересовался Боря.

– Совсем. Откуда деньги, если мне продуктами выдают?

Брат принялся что-то задумчиво насвистывать в трубку.

– Может, тогда продать чего? Позарез ведь надо.

Герман вздохнул:

– Боря, мама для твоего «позареза» продала что только можно. Я в это – не играю. Уже взрослый мальчик, сам выкрутишься.

– В тюрьму сяду, – весело сообщил Борис.

– Всё в тепле будешь.

Герман взял с полки будильник, убедился, что еще два часа можно спокойно себе спать, и снова забрался под одеяло. Сон, однако, больше не шел. Герман принялся думать про брата; вспомнил историю, как тот унес из дома его телескоп, – и пришел в полнейшую ярость.

– Говнюк, – сказал он, садясь на кровати, – вот не дал же поспать…

Умывшись, пошел заварить кофейный напиток. Телефон еще дважды звонил, но Герман не стал повторять ошибки и остался на кухне. Позавтракал наспех приготовленной кашей и клейким плавленым сыром. Потом включил телевизор и по несколько минут посмотрел каждый из трех каналов.

Мысль о Борьке не шла из головы. На кой черт ему справка понадобилась? Герман вернулся в комнату и принялся потрошить шкаф: давно надо было собрать в одном месте Борькины документы, а теперь где они лежат – поди разберись. По ящикам были разбросаны инструкции по сборке мебели, поздравительные открытки от родственников (которые мама никогда не решалась выбросить, а теперь – в память о ней – не решается выбросить уже сам Герман), какие-то распечатки с маминой работы, договоры, а кроме того, фотоальбомы и коробки с вещами. Всё лежало вперемешку и без какого-то смысла.

Среди прочего Герман обнаружил свой значок часового Старосты, марки с военными дирижаблями и увеличительное стекло. Ни одного Борькиного документа не наблюдалось. Наконец, с нижней полки Герман вытащил бледно-голубую папку.

Он расшнуровал грязновато-бежевые тесемки. Сверху обнаружились шесть фотографий разного формата. На самой большой мама, Герман и Борька сидели под бутафорской пальмой: Герман – в богатырском шлеме и красном плаще, Борька – в перьях и с томагавком в руках. На двух других снимках совсем юная мама обнималась с какими-то своими подругами. На оборотах было написано: «Москва. Галя, Вера и я. 07.07». Еще на одном фото – совершенно выцветшем – на берегу неспокойного моря стоял дед. Тоже молодой, лет не больше сорока. Рукой он показывал в сторону корабля под флагом неизвестного Герману государства: флаг был наполовину синий, наполовину белый или желтый, теперь уже не определить. Оставшиеся две фотографии были портретами Германа и Бориса – такими же, как на школьных виньетках, только побольше. Герман помнил, что его снимали после девятого класса, а Борьку, наверное, раньше, может, в седьмом.

Под фотографиями лежали завернутые в полиэтиленовый пакет коммунальные квитанции, квиточки, чеки и выписки со счетов; мама зачем-то старалась их сохранять.

Здесь же в отдельной прозрачной папке были собраны почетные грамоты и наградные листы деда. Когда-то Герман хотел их порвать и выбросить, но потом передумал: пусть останутся, может, кто-нибудь прочитает и ужаснется.

Дед Савва был архитектором-проектировщиком, начальником бюро. Того самого Бюро-17, которое разработало комплексы реадаптации. Вроде бы даже по собственной инициативной заявке.

Дед проектировал бараки и рабочие загоны, исправительные залы и кельи. А еще Бюро-17 предлагало подходящую мебель, пристяжные цепи, упряжь, повозки, строгие намордники. Это был большой, прямо-таки всеобъемлющий заказ.

…медвежьи ямы в нем, конечно, тоже были. Герман потом долго изучал чертежи в краеведческом – через отвращение, через ползавший по спине ужас. Он пытался представить, как всё это пришло деду Савве в голову, и почему тот решил, что люди согласятся подобное