Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 18

«Готовиться полетела, — уныло подумал Лютиков. — Где уж нам грешным, нам до этих небожителей, как живому провинциалу до столицы — идти и идти, и все степом... Шустры, однако, эти бесы, — неожиданная неприязнь охватила поэта, и Лютиков не желал себе признаваться, что хорошо знает и понимает причину этой неприязни. — Кто им дал право на ихние шабаши наших музочек приглашать? Бог об этом не знает, знал бы, многим не поздоровилось бы!»

У него еще и другие мысли были, куда хуже приведенных выше, и никто не знает, до каких мыслей дошел бы мучимый ревностью поэт, если бы посреди комнаты вновь не оказалась Муза. Куда делся ее легкомысленный туалет! Теперь эта была девица из молодежной банды. Кожаные штаны туго обтягивали стройные ножки, черная жилетка открывала белый живот с глубоким пупком и выгодно подчеркивала бюст Нинель. Волосы ее были завязаны в конский хвост, а на щеки легкомысленной красотки был щедро затрачен румянен. Да и губной помады Нинель, судя по ее виду, тоже не жалела.

— Ну как? — спросила Муза поэта. — Нет, ты на меня так, Лютик, не смотри. Ты понимать должен, я ведь не просто так это барахло натянула, я же для маскировки в нем собираюсь идти. Нет, ну ты сам прикинь, как бы я выглядела, если бы в своем обычном одеянии туда пошла? А так я даже на ламию похожа, правда? — Нинель хихикнула и быстроногой козочкой запрыгала по комнате, демонстрируя Лютикову свои ноготки, которые из-за затраченного на них лака казались кровавыми.

— Лучше бы ты мне вдохновение навевала, — вздохнул Лютиков. — Нет у меня никакого настроения стихи писать. Да и о тебе беспокоюсь. Это же авантюра настоящая! Ну, сама посуди, что тебе с Бесами делать? Сама ведь знаешь, какие они грубые. Не дай Бог, случится что, тебя ведь там и защитить некому будет!

Муза остановилась, склонила головку и внимательно оглядела поэта.

Никогда она еще так не смотрела.

— Ой, Лютик, — сказала она. — Да ты и в самом деле волнуешься? Как интересно! У меня еще так никогда не было! Нет, все-таки здорово, что я на распределении именно тебя выбрала!

Она вдруг испуганно взмахнула ручками.

— Ой, я уже опаздываю. А билеты у него. Ты, Лютик, не волнуйся, все будет путем. Завтра прилечу и все тебе расскажу, честное слово! Ну, будь добреньким, Лютик, улыбнись! И обещай, что никому ничего не расскажешь, ладно? Сам понимаешь, запретов особых у нас на такие посещения нет, так ведь они и не поощряются!

Второй раз за вечер она чмокнула Лютикова в нос и, радостно хихикая, исчезла.

Некоторое время Лютиков упрямо заставлял себя сидеть за столом.

Однако не писалось.

Из-под пера в изобилии сыпались различного рода завитушки, искусно нарисованные чертики, девичьи головки, при виде которых любой психоаналитик легко бы описал душевное состояние Лютикова как смятение и тревогу, отягощенные дикой ревностью.

Нет, вы ничего плохою не думайте. Влюбленность поэта в Музу дело, в общем, неплохое, ею, если вдуматься, даже поощрять надо. Без чувства влюбленности даже неплохие поэты становятся иной раз на пучь ремесленничества, строгают правильные вирши, от которых и душе теплее не становится, и разума не прибавляется. Эдуард Зарницкий почему над собой не поднялся? Почему он предпочел своей Музе горячительное? Только потому, что никак не могла его Муза стать объектом влюбленности. Впрочем, некоторые сомневались даже в самой способности Зарницкого кого-то любить. И правильно делали! Способность любить предполагает наличие у человека душевной щедрости, а откуда ей было взяться у Кроликова, пусть даже и взявшего себе горделивый псевдоним? Ему все жидо-масонские заговоры мнились, тут уж не до доброты и широты душевной!

Потому у него и получались стихи, в которых все было правильно, смысл определенный был, рифмы все были на месте, а вот не хватало алмазной небрежности, той самой искорки, загорающейся где-то внутри души от солнечного лучика или просто щедрого прикосновения жизни.

Другие напротив — мучились, перо грызли в обнаженности нервной, только вот выходило невнятно: может, тоже чего-то не хватало, малости самой, вроде влюбленности в Музу иль слова поэтического, вот и выходило серое и невнятное.

Любви запас

Господь припас

в таком количестве,

что и для вас

и не для вас,

а все в излишестве.

И меры несть,

Была бы честь

Кому предложена.

Но снова весть:

живи, как есть,

как всем положено...{12}

Ну не мог Лютиков так, без любви. Душа у него восставала.

А когда он представлял себе, как Муза его Нинель с каким-то Бесом под адский грохот электрогитар танцует что-то медленное, так сразу ему зубами скрипеть хотелось. А если бы возможность представилась, он бы этому самому Бесу собственноручно рога бы отвернул, возможно, даже вместе с его непутевой головой.

А стихотворение он в этот вечер все-таки написал.

Уже в канун тихого райского утра, когда лучи встающего солнца нежно золотят далекие Лимбы, когда бородатые могучие архангелы выходят обливаться ледяной водой голубых водопадов, а купидоны развлекаются стрельбой из своих луков по самым разнообразным мишеням — от гордых лебедей до плодовитых клопов из рабочих бараков, Лютиков закончил писать, да так и уснул, положив кудрявую голову на руки, прикрывающие еще не подсохшую и никем еще не прочитанную запись.

— Лютик, ты спишь?

Кто-то осторожно погладил его волосы, и Лютиков открыл глаза.

Муза Нинель была уже в рабочем одеянии, собственно, и смотреть, кроме как на нее саму, было не на что. Правда, Лютиков смотрел с удовольствием. Муза была свежа и непорочна, от лака и губной помады не осталось и следа. Совсем другое было существо. Ангелов на иконе видели? Вот таким ангелом и выглядела Муза Нинель.

— Пишешь? — она тоненькими пальчиками выцарапала из-под руки поэта блокнот, тихонечко посапывая, прочла написанное, подняла свои огромные синие глаза на Лютикова и робко спросила: — Это ты написал? Вчера?

Судя по реакции, стихи Музе понравились.

Честно говоря, Лютикову они тоже нравились, правда, он не был уверен, что строчки, написанные им, принадлежат именно ему. Бывают же шуточки у демиургов, подкинет кто-нибудь из могучей кучки свои стихи средненькому поэту, и смотрят с любопытством, не возгордится ли?

— Ну, как