Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 150

— Виля, ты куда? — испуганно спросил Паустовский.

Бутылка со святой водой оказалась на месте, только ее заметно поубавилось — в бутылке едва оставалась половина жидкости.

— Ты уж прости, — сказал Паустовский смущенно и с улыбкой пожал широкими плечами. — Ополовинил я тебя, думал, водка, а оказалась гольная вода.

— Хватит и этого, — сказал Равиль и, держа бутылку на отлете, двинулся обратно к страшной двери.

— Ты это зачем? — тревожно спросил Паустовский. — Нельзя это! Что там у тебя? Нитроглицерин, блин? А я, дурак, почти полную кружку выпил! Вилька, перестань! Тюрьму взорвешь, где работать будем?

Ничего он еще не понимал. А Равиль с тоской подумал, что поп был прав. Если идешь на врага со святой водой, обязательно следует от беды крестиком отгородиться. Или полумесяцем. Желательно из серебра. Но это он задним умом все понимал, а остановиться уже не мог.

Ключа от этой камеры у Равиля не было и быть не могло. Но у него, как у железнодорожника, имелся универсальный ключ, который к любому замку подходил. Обычно им никто не пользовался, да и наказать могли за хранение такого ключа, даже уволить, но все равно каждый контролер считал знаком доблести и шика таким ключом обзавестись и хранил его обычно на связке с самым дорогим — ключом от домашней квартиры.

Едва он начал перебирать ключи, как прапорщик у него за спиной заполошился.

— С ума сошел? — Паустовский отскочил в сторону. — Не открывай! Это же такое! Ведь по всей тюрьме разнесется! Сгорим к чертовой матери! Нет, Вилька, знал я, что ты дурак, но не до такой же степени! Я сказал — не открывай!

Замок лязгнул.

— Ой, бли-иин! — простонал Паустовский, и дробный топот его сапог возвестил, что прапорщик при дальнейших событиях присутствовать совсем не намерен.

Из открывшейся двери пахнуло жаром, запахом серы и тлеющих углей, кто-то многоголосо и угрюмо забормотал, словно там, за дверью, была не пустая камера, а огромная площадь, переполненная жалующимся на разные голоса народом.

И тогда Равиль сделал то, что хотел. И так, как хотел. Закинув руку назад, он резким толчком послал бутылку в камеру. Именно так, наверное, во время Второй мировой войны швыряли бойцы бутылки с «коктейлем Молотова» в немецкие танки. Бутылка сверкнула в тусклом свете и исчезла в мрачном красно-черном пространстве.

Равиль захлопнул дверь, благо замки сделаны были так, что дверь только открывать надо было, а закрывалась она сама, причем без малейших усилий.

Слышно было, как со звоном разлетелась бутылка, ударившись о бетонный пол камеры. На секунду воцарилась полная тишина, стало слышно, как мышь, притворяющаяся пауком, скребет копями в углу коридора.

А потом вдруг задрожали и пол и стены, по ушам ударил страшный многоголосый вой, а в дверь камеры принялись бить чем-то тяжелым. Дверь зазвенела, заскрипела, с металла посыпалась краска. Равиль сел на пол, отбросив фуражку, зажал уши руками и так сидел, пока не пришел в себя и с удивлением не понял, что все кончилось. Он ожидал больших неприятностей, а все обошлось, и даже дверь в камеру осталась на прежнем месте, только на полу у двери зеленели чешуйки облетевшей краски.

Равиль встал, поднял фуражку, ударил ею о колено, стряхивая с форменного головного убора кусочки приставшей краски. Надев фуражку на голову, он прислушался.

В камере было тихо.

Любопытство присуще человеку. Это давно замечено. Сделав что-то, мы обязательно хотим убедиться в результате. Даже убийца, совершив вечером свое гнусное дело, наутро возвращается на место преступления. Любопытство его гонит, хочется еще раз убедиться, что ты это сделал. Именно сделал, а не приснилось ему все в кошмарном бредовом сне. Удивительно ли, что Равиль, прислушиваясь к царящей в камере тишине, осторожно потянулся к волчку, чтобы заглянуть в камеру и увидеть последствия своей атаки.

И тут выяснилось, что он поторопился.

В дверь ударили с такой страшной силой, что едва не сорвали ее с петель. А потом за дверью кто-то невидимый, но оттого не менее страшный, хрипло заговорил на непонятном языке.

Это было лучшее лекарство от любопытства.

Равиль еще раз осторожно потрогал дверь, словно хотел убедиться, что она и в самом деле на месте, но заглядывать в камеру не рискнул. Вместо этого он повернулся и пошел в служебку.

Прапорщик Паустовский был там. Сопя и вздыхая, прапорщик сидел, навалившись грудью на край стола. Шевеля губами, он что-то трудно писал на чистом стандартном листе бумаги.

— Ты что пишешь? — спросил Равиль, вешая фуражку на гвоздь и присаживаясь на продавленный диван из черной кожи. Диван этот был ветераном службы, он знал много задниц из правоохранительных органов. На нем сидели следователи и оперативники, на нем сидели прокуроры, возможно даже, что на нем занимались торопливой рабочей любовью начальники со своими секретаршами. Теперь диван вышел в тираж, и его отправили доживать свои дни в тюрьму, полагая, что на большее он уже и не тянет, только для тюремных вертухаев и сгодится. Равиль сел, диван жалобно скрипнул и застонал всеми пружинами.

Прапорщик Паустовский сплюнул в сторону и, не прекращая своего занятия, хмуро сказал:

— Чего, чего... Рапорт на увольнение пишу!

— Зачем? — Равиль закинул ноги в сапогах на стоящий поблизости табурет, закинул руки за голову. — Нет никакой Аукалки. Песец. Спеклась Аукалка и следов после себя не оставила. А ты, значит, святой водичкой догнаться решил? Я ее в церкви специально для Аукалки и взял. У муллы этого добра нет, а у попа — навалом. А ты, выходит, причастился?

Прапорщик Паустовский выпрямился и с сожалением посмотрел на товарища.

— Дурак ты, Виля, — сказал он. — Это нас с тобой нет, спеклись мы. А Аукалка, она, брат, как и сыск — вечна!

И, продолжая печально глядеть на Равиля, с вздохом добавил:

— Ты думал, что все кончилось? Нет, дружочек, все неприятности только еще начинаются.

Глава седьмая

Утро после смены началось обычно, никто им при пересменке и слова не сказал. А может, и не знал никто. Равиль молчал, а Паустовский вроде тоже ни с кем не делился. Сменился и пошел в кадры свой рапорт отдавать. Там, может, и удивились, но пока это еще никак не проявилось — время не подошло.