Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 147

— Мне Лозовой сказал, — признался гость. — А ему вроде бы твой напарник Паустовский рассказывал. Нет, ты скажи, правда, что ты их видел?

— Меня уже опера пытали, — вздохнул Равиль. — И Лямин с режима подходил. Врут все, не видел я никаких Аукалок. Да и нет их, похоже. Фантазии это.

Почему Равиль не сказал правду? Да потому что про Гонтаря разные нехорошие слухи ходили, даже поговаривали, что он с оперчастью сотрудничает. Доля истины в этом, наверное, была. Иначе с чего бы Гонтарю все с рук сходило, даже такие вещи, за которые любого другого из тюрьмы бы давно турнули, а быть может, и оставили бы в ней, но уже в другом качестве. Темной лошадкой был Гонтарь, откровенничать с ним не стоило, еще неизвестно, кому он все эти новости в уши дуть будет.

— Брешут, значит, — разочарованно сказал Гонтарь. — Я так и думал. У тебя чаю нет?

Попив чай и посудачив с Равилем о происходящих в стране изменениях (Гонтарь все склонялся к тому, что после победы демократов амнистия может большая выйти, к которой загодя готовиться надо), он в ходе разговора несколько раз пытался свернуть на ночные дежурства, но, видя внимательную настороженность хозяина, быстро сворачивал на прежнюю тему.

— Ладно, — сказал он наконец, отставляя стакан и надевая на круглую стриженую голову фуражку. — Пойду я. Не ровен час кого принесет, а я тут чаи распиваю.

Вот и думай, зачем он приходил. То ли действительно выпытать что-то хотел, то ли от скуки забрел. Равиль о стукачах думал разное, одно он понимал, что в условиях, когда даже относительно честный человек, дай ему такую возможность, обязательно запустит руку в карман государства, стукачи необходимы. Иначе как государство будет беречься? Но одно дело думать, что порой и стукачи могут оказаться полезными и даже необходимыми для государства, и совсем другое, когда этот стукач рядышком с тобой пристроился и, скорее всего, стучит не на того парня, которого ты и в глаза не видел, а на тебя самого. И хотя точно про Гонтаря никто не знал, так, слухи неопределенные, на душе сразу стало пакостно и во рту горько, словно по ошибке Равиль вместо сахара в чай хину положил.

А к вечеру его к работе привлекли. Тюрьма находилась рядом с железной дорогой, рельсы которой были проложены на высокой насыпи. Насыпь эта даже возвышалась над тюремной стеной, поэтому ее облюбовали родственники и знакомые постояльцев, чтобы попытаться их увидеть или подогрев незаконный передать. Делалось это просто — в пакет с продуктами и записками ложился камень, чтобы передача потяжелее была, потом привлекалось внимание любого заключенного, оказавшегося поблизости от стены, и пакет перебрасывался ему. Неписаные правила не позволяли заключенному присвоить посылку, за ее передачу он только имел право на некоторую часть вложения — все-таки шкуркой рисковал, попадись он в лапы к оперативникам, неминуемо в штрафняк бы попал. А если в обслуге работал, то и на зону мог загреметь. Запросто. Почта эта действовала безотказно и существовала с незапамятных времен. Время от времени оперативники устраивали на «почтальонов» облавы. А иначе и нельзя, ведь таким путем в тюрьму попадали спиртные напитки и наркота, а также сообщались разные ненужные новости с воли, которые могли оказаться вредными для следствия, если речь шла об обвиняемых. Для облавы использовались внутренние силы самой тюрьмы и районные оперативники из отделения, на территории которого находилась тюрьма.

Участие в подобных операциях было почетной обязанностью, избегнуть которой, если на тебя лег глаз начальства, практически невозможно.

Равиль беготни не любил, поэтому постарался попасть в группу подстраховки, которую создавали на всякий случай — вдруг кто-нибудь из «почтальонов» палить по оперативникам вздумает. Дураков на свете, конечно, нет, но начальство полагало, что они все-таки имеются.

Ему выдали короткоствольный автомат, и он устроился в легковой машине вместе с молодым оперативником Пашей Андреевым, который внешностью походил на цыгана, такой же черноусый и нагло поблескивающий золотой фиксой. Андреев был любитель анекдотов, поэтому можно было надеяться, что в машине сидеть будет не скучно.

Так оно и вышло. Пашка сыпал анекдотами, держа на коленях помаргивающую огоньками рацию. В сумерках были слышны топот, азартные крики и трели милицейских свистков, потом рядом с машиной кого-то сбили с ног и начали возиться на земле. Андреев не усидел и поспешил на помощь. Пришлось вылезать из машины и Равилю.

Ввиду полного превосходства противников, задержанный тут же сопротивление прекратил. Оказалось, что его задерживал сам майор Гуняев. Майор сидел на земле, прижимая пальцы к верхней губе.

— Вот козел, — растерянно бормотал он. — Губу разбил!

Задержанный оказался лопоухим наголо стриженым подростком лет пятнадцати. Тяжело дыша, он поднял руки, когда Андреев начал его шмонать, и только повторял:

— Все... Все, мужики! Все!

— Пакет в зону перебросил, — сказал Гуняев и встал. Взяв подростка за ухо, Гуняев спросил:

— Кому пакет? Говори, щенок, ухо оторву!

Подросток молчал. Гуняев принялся выворачивать ему ухо, лицо майора некрасиво исказилось, он оскалил желтые прокуренные зубы.

— Ну, говори?

Андреев смотрел в сторону. Ему тоже не нравилось происходящее, но он был подчиненным Гуняева, поэтому сказать тому что-то Паша не решался. Майору могло это не понравиться.

Задержанный пацан смотрел на Равиля. Глаза его налились слезами, увлажнились, но вызов, вызов был в этих глазах!

— Хватит, товарищ майор! — вступился за мальчишку Равиль. — Задержали ведь. Отведем его в штаб, побеседуем, он нам и так все расскажет. Ведь расскажешь? — повернулся он к задержанному.

Тот вздернул подбородок, словно говоря: как же, жди, раскатал губищи!

— А ты не лезь не в свое дело, — хрипло сказал Гуняев и еще яростнее крутанул ухо мальчишки. — Молчит ведь, зараза!

И тут у Равиля само с языка сорвалось. Ему бы помолчать, не лезть зря в бутылку, знал ведь он, что Гуняев злопамятный, но что-то, видно, накипело в Равиле за последние дни, вот он и ляпнул:

— Все молчат, — сказал он, — а потом мы арестантов мертвыми родственникам отдаем!

Около машины стало тихо, Гуняев повернул к Равилю темное и оттого еле различимое в сгущающихся сумерках лицо и злобным голосом недоверчиво переспросил:

— Что? Что ты сказал?

Глава шестая

Нет, не зря в зоне спрашивают, отвечаешь ли ты за слова.

На следующий день злопамятный майор написал на Равиля