Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 138

не стоило ли ему майору все начистоту выложить, совета попросить. Майор ведь тридцатник в тюрьме разменял, у него опыта было больше, чем у всей смены Равиля, вместе взятой. Поразмыслив, Равиль решил, что поступил правильно. Рассказать о том, что видел, никогда не поздно, а ведь не всякий рассказ может на пользу пойти, иные истории и боком выходят.

Равиль сходил за колбасой и хлебом, потом по зековскому рецепту заварил чифирек — полплитки грузинского чая № 2 на литр кипятка, выпил два стакана, чтоб сердце побойчее кровь по жилам гоняло, и вновь лег на постель, застланную синим байковым одеялом с белыми полустершимися полосами по краям. Нельзя сказать, что сообщение Лямина о чьей-то смерти сильно взволновало его. Паренька, что с собой покончил, Равиль в глаза не видел, а незнакомому человеку, которого ты даже не видел, сочувствовать трудно. Тем более что Равиль всегда полагал — невиновные люди в тюрьму не попадают, значит, повод дал, чтобы тебя в камеру загнали. Вел бы себя в жизни пристойно, никогда бы тебя не посадили. Равиль где-то читал, что есть такая наука — виктимология, что означает— наука о потерпевшем. И вот по этой самой виктимологии выходило, что девяносто пять процентов потерпевших сами создавали предпосылки к тому, чтобы стать потерпевшими. Ну, например, девица поехала выпить в лес с тремя молодыми парнями. А наутро заявила, что ее изнасиловали. Или вообще из леса не вернулась. Конечно, эти сволочи, что над ней насилие совершили, по всем статьям виноваты. Но ведь и девица сделала все, чтобы стать жертвой!

В пику науке виктимологии Равиль придумал свою науку — науку о подозреваемом. Если ты живешь нормальной человеческой жизнью и никого не трогаешь, никого не обижаешь, то шанс у тебя стать подозреваемым минимальный, а уж сама возможность попасть за колючую проволоку вообще равна нулю. Но если ты водку постоянно жрешь, а в пьяном виде становишься задиристым и несносным, то чему ж ты удивляешься, когда после каждой уличной разборки к тебе участковый приходит и тебя на опознание ведет?

И пацана этого не просто так забрали, шалопаем он был наверняка и приводы в милицию имел и мелкими грабежами сверстников занимался. Ни за что его забрать никак не могли. И все-таки! Какого хрена он вешался? Хорошо, что это случилось не на этаже, где Равиль дежурил. В другом, значит, месте Аукалка притормозила. Спасибо ей за то. Случись иначе, хрен бы поспать довелось, весь день отписывался бы и прокурорским чинам показания давал. На такие происшествия прокурорская братия как мухи на мед слеталась, мечта у них была оперов и режимников половчее укусить. А может, и кусать не хотели, а другие цели преследовали — за пищик кого взять, компроматом на должностных тюремных лиц обзавестись. Мало ли кто в тюрьму попадет, иной раз — нет, нет, а и потребуется такая пристяжка, чтобы помочь нужному человечку, который по своей нерасторопности или недосмотру попал за решетку.

Равиль полежал немного, размышляя о недоступных прокурорских высотах, потом сел к столу и налил себе вязкого густого холодного чая.

Хрен с ними, с начальниками, тут вся страна дыбом становилась. Что во всем этом означала судьба одного-единственного шпанистого салажонка? Пыль незаметная. И все-таки чувствовал Равиль себя не очень хорошо.

Тем более что Вечный узник объявился. Ничего хорошего от его появления ждать не следовало. Как правильно заметил прапорщик Паустовский, песец подкрался незаметно. Знать бы только — к чему? Или — к кому?

Глава третья

В начале девяностых все наперебой говорили об общечеловеческих ценностях. Плевать, что весь мир об этих ценностях только говорил, а сам ни в грош не ставил. Главным было, что мы-то ничем не хуже, а, значит, тоже можем смело об этих самых ценностях говорить. Потом заговорили о социализме с человеческим лицом. Многие удивлялись и спрашивали — если теперь мы увидим лицо, то что мы видели до этого? Разговоры эти привели к тому, что из магазинов сразу же исчезли водка, сахар, масло и колбаса. Подразумевалось, что кормиться всем предстоит исключительно демократическими идеалами. И тут — на тебе! грянуло — «Лебединое озеро» по телевизору. И хунта за длинным столом.

Равиль понимал, что хунта эта, к сожалению, долго у власти не продержится, и даже немножечко жалел об этом. Ясно было, что общество вошло в пору перемен, а это грозило разными неприятностями, хотя в чем эти неприятности будут заключаться, никто толком не знал. Но ведь не зря мудрые китайцы, желая соседу неприятностей, говорят желчно: «А чтобы ты жил в эпоху перемен!» Семьи у Равиля не было, некоторый дар у него, напротив, был, и потому Равиль не особо волновался — проживет и в эпоху перемен. Но других ему было жалко.

У Белого дома толпились пьяные защитники демократии. Никто на них не нападал, но каждому хотелось быть героем или хотя бы унести с собой в качестве сувенира автомат или пистолет, которые щедро раздавались под запись в подвалах Белого дома. Равиль дураком не был, а потому понимал, что из розданного оружия обратно вернется малая толика, остальное окажется в разных бандах и тогда российскому обывателю мало не покажется. Но мыслей своих он вслух не высказывал, потому что и в тюрьме мнения разделились — одни тосковали по порядку и оттого были за ГКЧП, а другие столь же решительно выступали за будущие перемены. Странно, но все это происходило главным образом из-за того, что и тем и другим надоел кремлевский златоуст, поэтому одни хотели отойти назад и оглядеться, а другие надеялись, что к власти на этой волне придет более умный и решительный человек. Равиля разрывали противоречивые чувства — с одной стороны, конечно, хотелось стабильности и порядка, а с другой стороны нельзя было не признать, что все прогнило и изменения просто необходимы. В армейской библиотеке было много фантастики, и, читая ее, Равиль накрепко уяснил, что если люди сами не движут прогресс своего общества, то рано или поздно к ним приходят чужие прогрессоры.

Но что самое странное — объявление чрезвычайного положения в стране поделило и заключенных. Казалось, им-то что? Все равно ведь из камер не выпустят! Тем не менее в камерах шли яростные политические дискуссии, оппоненты даже обещали друг другу разные неприятности, которых в тюрьме и без того хватало.

— Чего ты лыбишься? — сказал Козырь Богунскому. — Не понял, что ли? Гэка Чека. Как они во