Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 135

вокруг Паустовского. Ей самой выпить хотелось, но по причине бесплотности это было невозможно. Вот она и старалась. Время от времени душа влетала прапорщику в одно ухо, а вылетала из другого. Таким образом она пыталась вызвать у казака тошноту и головную боль, но зря только силы тратила — Паустовский потянулся за бутылкой, плеснул в кружку, поднял ее над столом.

— Ну, вздрогнем!

В программе еще оставалось распевание казачьих песен. Паустовский утверждал, что казаки песен не поют, они их играют, но, по мнению Равиля, особой разницы между пением и игранием не было — прапорщик ревел, как медведь по весне. Голос у него был, а слух отсутствовал. Поэтому на Окуджаву или Митяева прапорщик явно не тянул. И до солистов из Большого казачьего хора он точно недотягивал. А, собственно, этим многие страдают. Каждый, как выпьет, считает, что голос у него не хуже, чем у Карузо, а слух — как у Паганини. Достаточно побывать в хорошей компании, где стопки не считают, а водку не меряют.

Между тем прапорщик вздрогнул, ритуально понюхал хлеб и закусил своими «огурьчатами». Лик вьющегося вокруг него Николаева казался усталым. Видно было, что душе убийцы уже надоели бесплодные попытки сделать прапорщику что-то нехорошее.

— Степаныч, — неожиданно для самого себя спросил Равиль. — А как ты-то в тюрьму попал?

Паустовский не обиделся, а, скорее всего, двусмысленность вопроса до него просто не дошла.

— А я в конвойном полку срочную служил, — сказал он, кружа над ломтиками сальца растопыренными пальцами. — Пошел на дембель, бравый такой, с полной показухой на груди, дома недельку покрутился, — а оно мне надо, говна за коровами убирать или на комбайне до седьмого пота корячиться? Ну, и вернулся в Царицын. А тут своих хлопцев хватает. Куда пойти? А идти надо туда, где знаешь, что делать. А я охранять умел. Ну, значит, прямая дорога мне сюда и вышла. Потом оженился, двоих спиногрызов нарожал — так оно все и пошло.

Он посидел немного, задумчиво заглянул в кружку. Сделал движение к полупустой бутылке, но остановился.

— Я вот гляжу на тябя, — сказал он. — Парень ты видный, весь при мышце, а живешь неправильно. Нет, ты не думай, я твоей веры не трогаю, сам иной раз в Бога верю. Но ты ведь как влез за колючку, так из нее и не вылазишь. Неправильно это. Мужик должен семьей обзавестись, дятишками, а ты вроде пожизненный срок получил. Никакого хода у тябя нету. Энти ладно. Они за дело сидять, ты-то за какой хрен мучаешься? Ведь сам мучаешься, начальство тябя не заставляить.

Равиль промолчал. Бесполезно было Паустовскому объяснять, что вся жизнь тюрьма, а люди на ней вечные заключенные. Не понял бы его прапорщик. Покрутил бы пальцем у виска — хороший ты человек, татарин, да с завихрениями мозговыми.

Взял картофелину. Она была еще теплая.

— Маслица бы к ней, — сказал Равиль.

— Я масл горчичный люблю, — оживился Паустовский. — Он душистей и слаще.

Бесплотный упырь уселся на край стола. Умаялся, бедолага, и безрезультатно — прапорщик опять плеснул водки в кружку. Бросив на него ненавидящий взгляд, душа убийцы Николаева сгорбилась, съежилась и медленно просочилась через прикрытую дверь. Отправилась, наверное, путешествовать по этажам. Путешествовать и пакостить по мере возможностей. Как именно и кому, Равиль абсолютно не интересовался. Главное — от него отвязался. Сказано, берегись духов, если не хочешь на неприятности нарваться. С одной стороны, он вроде бы и бесплотный, а с другой стороны, от таких козлов столько гадостей нахвататься можно, мало не покажется. Говорят, что хорошо им молока по утрам наливать — искупаются, чище будут. Только Равиль этому не особенно верил, это ведь как повернется, а таких душегубов, как Николаев, их и ацетоном или «белизной» полощи, все равно светлее не будут. Черного кобеля хрен отмоешь добела.

Паустовский еще раз согрел душу ста граммами, сделал озабоченный вид и посмотрел на часы:

— Слышь, Равиль, ты бы прогулялся по этажу, время такое — лишний раз приглядеть не мешает.

И тут же возник упырь на краю стола, проявился и сморщился, торопливо кивая седенькой головой и кривя морду в гнусной ухмылке, — пора, брат, пора! Кто внимателен, у того и прикуп.

И побрел Равиль неторопливо пустым гулким коридором, стены которого были выкрашены в гадкий зеленый цвет. Из-за тусклого освещения стены сейчас казались почти черными. И еще казалось Равилю, что душа Николаева с шуршанием плетется за ним, слышимо потирая сухонькие ладошки и противно хихикая. Ощущение от всего происходящего было странным. Почему-то Равилю вдруг захотелось спросить себя, а что он, здоровый и крепкий мужик, делает здесь, в этом гулком коридоре, наполненном вонючими испарениями из переполненных камер, среди беспокойно спящих людей, у которых в подавляющем большинстве была однообразная судьба — предстать перед судом и ближайшие несколько лет, если не дольше, ходить под гнусавые и бодрые песни из промзоны в жилую, радуя чей-то глаз и внушая беспочвенные надежды, что принудительный труд облагораживает и перевоспитывает, становясь, таким образом, уникальным средством для воспитания нового человека, способного жить в любой общественно-экономической формации.

Он шел, постукивая резиновой дубинкой по стенам коридора, и стук этот вторил звукам шагов его яловых сапог, отражался от стен и уносился сквозь вентиляционные решетки наружу, устремляясь к звездам, которые были равнодушны ко всем, кто жил на Земле, включая самого Равиля.

Аукалки уже не было, и Равиль успокоился. От подобной дряни лучше держаться подальше, как, впрочем, от любой мистики. Мистика ничего хорошего не сулит, от нее всегда, мягко говоря, попахивает и попахивает неприятностями.

Душа убийцы плелась за ним следом, прижимая к груди сухонькие кулачки, еще способная на мелкую пакость, но уставшая за день от совершенного, кривящаяся, недовольная, обиженная, прикидывающая, что же ей выкинуть такое особенное, чтобы Равилю стало совсем плохо.

Так ничего не придумав, бывший мелкий пакостник залетел вперед и начал гримасничать, прикладывая ладошку к груди, словно у него прихватывало сердце. Но Равилю на эти гримасы было наплевать. Виданное ли дело, чтобы у бесплотного существа были сердечные приступы? Да и какое дело до них надзирателю? Он прошел прямо через колеблющуюся тень, повернул за поворот и замер — на бетонном полу сидел большой черный паук величиной со сторожевого пса. Бусинки глаз настороженно смотрели на контролера, и в воздухе стоял специфический запах, немного похожий на запах нагретого асфальта и еще немного на запах паленой шерсти, словно где-то