Стать хищной птицей - Кира Брайан Страница 134

уже заснуть. Он не смел ее будить. Пусть хотя бы Ласточка уснет в тепле и спокойствии, пусть хотя бы она чувствует себя в безопасности, пока есть такая возможность. Сокол мог бы просидеть так над костром всю ночь, охраняя сон Ласточки, но одна вещь не давала ему покоя. Она встала поперек горла и мешала дышать последние несколько дней. Сокол и раньше задумывался об этом, но только сейчас понял, как это было необходимо. Это бередило душу ему ровно так же, как и Ласточке.

– Ласточка, – тихо позвал Сокол. В глубине души он надеялся, что она не проснется, и слова так и останутся лишь мыслями в голове. – Спишь?

– Не сплю. – Она отозвалась почти сразу. Было неожиданно, что она позволяла себе быть настолько близко к Соколу в сознательном состоянии. Уже столько лет она сторонилась, избегала, будто зашуганный зверек. А сейчас словно чувствовала, пыталась насытиться угасающими искрами.

– Я должен был сказать это еще давно. – Сокол опустил голову. – Но я был трусом.

Он посмотрел в глаза-стекляшки и почувствовал, как эти стекляшки впиваются ему прямиком в сердце. Рвут каждый сосуд и капилляр, но отступаться уже поздно. Поздно останавливать машину, которая на полном ходу несется в стену.

– То обещание, которое ты дала мне много лет назад. Было жестоко требовать от тебя вечного присутствия рядом. – Он нахмурился, вспоминая о дне, когда Ласточка пообещала ему оставаться для Сокола светом. – Я хочу разорвать его. Ты свободна и можешь покинуть меня. Я меньше всего хотел, чтобы тебе было больно рядом со мной. Но так и не смог уберечь нас от этой печальной участи. – Грубые пальцы коснулись щеки Ласточки. – Ты не должна больше быть со мной. Ты свободна, и я буду лишь благодарен тебе за время, что ты убила на меня.

Ласточка молчала. Сокол все ждал, когда она поднимется и уйдет прочь. Или, может, скажет ему о том, как это было несправедливо с его стороны. Скажет о том, как ей было больно все эти двенадцать лет, и покинет его, расправляя свои крылышки. Ведь то, чего она жаждала так долго, наконец-то свершилось. Она столько лет мечтала о спокойной жизни, и теперь он освобождает ее. Но Ласточка сидела на том же месте и смотрела на Сокола. Без осуждения, обиды и злости, как она смотрела на него последние двенадцать лет. Соколу на секунду показалось, что они вернулись в прошлое и глядит она больше не на чудовище и не на убийцу, а на мальчика-подростка, который обещал ей сбежать вместе с ней и оберегать ее от зла.

– Я не уйду. – Она взяла руку Сокола в свою. – В самом начале, когда я хотела свободной жизни, это вовсе не значило, что я желала сбежать от тебя. Я хотела сбежать с тобой, как двенадцать лет назад мы сбежали в лесополосу. – Ласточка наклонила голову. – Каждый день я оставалась с тобой не потому, что должна, а потому, что я хочу этого. Каждый шаг за тобой был только из моего желания. И пусть мы злились друг на друга и делали много того, что ранило нас. Но моя жизнь связана с твоей с начала до самого конца. Даже если ты освобождаешь меня, я останусь с тобой. – Ласточка свела брови над переносицей.

– Прости. Прости меня за все эти годы. За все смерти, которые произошли по моей вине. За то, что я убил нас.

Ласточка провела холодными пальцами по его щеке, улыбнулась, и Соколу стало только больнее. Ее улыбка была болезненной, уставшей. Совсем не как у Соловушки, которая смеялась от шуток Скворца. Сейчас впервые Сокол прочувствовал в полной мере боль утраты не тех, кто покоится на кладбище, а тех, кого он уничтожил после. Только сейчас ему стало невыносимо оттого, что он своими руками убил Скворца и Соловушку. От них не осталось даже надгробия, и лишь горькие воспоминания до сих пор жгли сердце. От них остались лишь холодные измученные люди, который боялись снова согреться друг в друге.

– Что уж теперь. – Ласточка вздохнула и погладила Сокола по щетинистой щеке. – Каждый день, каждую минуту, Скворец ты или Сокол, я люблю тебя. И пусть любить тебя очень больно, я не могу отказать себе в этой боли, ведь лишь благодаря этому я жива.

– Ласточка. Моя милая Ласточка. – Он прикоснулся лбом к ее лбу и запустил пальцы в темные волосы. – Как бы сильно я хотел отпустить тебя, дать тебе нормальную жизнь и счастье, которое ты заслуживаешь. Как бы сильно я хотел, чтобы сейчас ты отказалась от меня. Но я не могу. Ты, и только ты. Больше никого. – Сокол поцеловал ее влажные от слез щеки. – Только сегодня. Завтра ты передумаешь. Завтра ты выберешь себя. Завтра ты расправишь крылышки. – Он коснулся ее обветренных губ, вкус которых уже успел забыться.

– Это будет завтра. Но сегодня я с тобой. Подари мне напоследок тепло своего сердца, которое было холодным двенадцать лет. – Ласточка прикрыла глаза.

Сокол, вцепившись в пальцы Ласточки в первый и в последний раз, мечтал так на всегда и остаться в этом здании. Окаменеть и не проживать следующий день, лишь бы чувствовать это тепло от костра и от ее губ, что так робко касаются кожи. Лететь к небу на немыслимой скорости, пытаясь сильнее ранить друг друга, чтобы теперь пасть камнем на землю, разбиваясь насмерть, зато рядом. Жить в одной комнате около двадцати лет и только сейчас почувствовать единение сердец, что окончательно превратились в одно-единственное. Сменить несколько имен, начиная каждый раз с чистого листа. Только вот в каждом новом предложении речь все об этом. Все те же чернила, все те же слова и чувства, заставляющие сердце биться чуть дольше дозволенного. Связав друг друга по рукам и ногам, они тянули в разные стороны, шли в одном направлении и только сейчас вырвали себе все конечности вместе с веревками, все равно оставаясь лежать рядом. Без сил, без угла, лишь с костром и жаждой восполнить упущенные годы за одну последнюю ночь. Еще так далеко до заката, но что значит пара часов против прожженных лет? Он знал, что она будет свободной. Она чувствовала, что это прощание.

Глава 34

Исповедь мальчика с рогаткой

…Еще вполне сопливым мальчиком я понял с тихим сожаленьем, что мне не справиться с задачником, делением и умноженьем, что, пусть их хвалят, мне не нравится родимый город многожильный, что мама вовсе не красавица и что